Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 2

Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. В голове было пусто и гулко, как в оцинкованном ведре. Даже слезы высохли, оставив на щеках стягивающую, неприятную корку.

Сколько я так просидела? Минуту? Десять? Час? Время растянулось, превратилось в вязкую смолу.

В замке скрежетнул ключ.

Звук был тихим, металлическим, но в мертвой тишине квартиры он прогремел как выстрел. Меня подбросило. Сердце, которое, казалось, уже остановилось, вдруг заколотилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра.

Вернулся.

Господи, он вернулся!

Конечно. Ну конечно же. Это просто нервы. Кризис. Он дошел до машины, посидел, остыл и понял, что натворил. Нельзя же вот так — перечеркнуть двадцать лет жизни из-за какой-то глупой интрижки. Он сейчас войдет, извинится, мы сядем ужинать... Пусть гусь остыл, разогреем. Главное, что он здесь.

Я вскочила на ноги, торопливо отирая лицо ладонями, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид. Поправила подол платья, который задрался, пока я сползала по стене.

Дверь распахнулась.

На пороге возник Макар. Он был всё в той же кожаной куртке, всё с тем же выражением лица — деловитым, сосредоточенным, чужим. Он даже не взглянул на меня. Словно я была вешалкой или тумбой для обуви — просто препятствием на пути.

— Макар? — выдохнула я, делая шаг навстречу. Надежда трепетала внутри робкой птицей. — Ты... ты передумал?

Он прошел мимо, снова не разуваясь. Грязь с его ботинок — мокрый осенний песок — снова посыпалась на ламинат, удлиняя цепочку следов, ведущую вглубь нашего дома.

— Забыл кое-что, — бросил он через плечо. Голос был сухим, как наждак.

Он направился прямиком на кухню. Я поплелась за ним, не понимая, что происходит. Может, он забыл лекарства? Или документы на машину?

Макар подошел к столешнице, где стояла наша гордость — хромированная кофемашина с капучинатором. Он сам подарил мне её на прошлый Новый год. Я тогда пищала от восторга, потому что давно мечтала о настоящем латте по утрам, как в кофейне. «Чтобы ты просыпалась с улыбкой, Еся», — сказал он тогда, целуя меня в макушку.

Сейчас он резким движением выдернул вилку из розетки. Шнур хлестнул по кафелю черной змеей.

— Ты... что ты делаешь? — прошептала я, наблюдая, как он вытаскивает поддон и выливает воду прямо в раковину, даже не включив кран.

— Забираю, — буркнул он, протирая корпус рукавом куртки. — Я за неё кредит полгода платил, документы на меня оформлены.

— Но это же подарок... Ты мне её подарил...

Он наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ни стыда, ни жалости. Только холодный расчет собственника.

— Аделина любит капучино по утрам, — просто сказал он. — А у неё турка старая, неудобная. Тебе всё равно вредно много кофе пить, давление скачет.

Я задохнулась. Воздух застрял в горле колючим комом. Он не просто забирал вещь. Он забирал мои утренние улыбки, мой маленький уют, мой подарок — чтобы отвезти его ей. Чтобы варить ей кофе в машине, которую выбирала я.

Он подхватил тяжелый агрегат под мышку, кряхтя от натуги.

— И вот еще что, — он шагнул в гостиную.

На диване лежал плед. Мягкий, шерстяной, из шерсти альпаки. Дорогой, невероятно теплый. Я куталась в него вечерами, когда ждала его с работы, или когда у меня ломило суставы на погоду после тяжелых смен. Он пах моим домом. Моим теплом.

Макар сгреб плед свободной рукой, комкая его, как старую тряпку.

— В новой квартире пока пусто, — пояснил он, направляясь к выходу. — Пригодится. На первое время, пока не обустроимся.

Я стояла посреди кухни, глядя на осиротевшую розетку и мокрое пятно в раковине. Меня трясло. Это было не просто предательство. Это было мародерство. Он грабил нашу память, растаскивал наш быт на куски, чтобы построить из этих обломков шалаш для своей новой любви.

В прихожей снова хлопнула дверь. На этот раз он не сказал ни слова.

Я не побежала за ним. Я не стала кричать, умолять или проклинать. Я просто стояла и слушала, как удаляются его шаги по лестнице. Потом заурчал мотор машины. Нашей машины. И звук стих.

Теперь я осталась совсем одна.

Тишина в квартире стала плотной, ватной. Она давила на уши.

Я вернулась в гостиную. Свечи погасли сами собой, оставив после себя тонкие струйки сизого дыма и запах горелого фитиля. Этот запах смешивался с ароматом остывшего гуся.

Гусь.

Он лежал на блюде, красивый, румяный, но уже потерявший свой жар. Жир на дне противня начал застывать белесыми хлопьями. Я смотрела на эту птицу, которую выбирала на рынке два часа, торгуясь с фермером за лучшую тушку. Которую мариновала сутки в специях.

Внезапно меня затошнило. Вид этой еды, приготовленной с такой любовью для человека, который вытер о меня ноги, стал невыносим.

Я схватила блюдо. Руки дрожали так, что керамика звякнула.
Подошла к мусорному ведру на кухне, нажала на педаль. Крышка поднялась.

— Жри, — прошипела я в пустоту, опрокидывая блюдо.

Тяжелая тушка с глухим, влажным звуком шлепнулась в мусорный пакет, похоронив под собой картофельные очистки. Сверху я вытряхнула печеные яблоки. Жир потек по стенкам ведра.

Это было кощунство. Моя бабушка, пережившая голод, убила бы меня за такое. Но я не могла оставить его. Я не могла завтра разогревать это и есть. Я бы подавилась каждым куском.

Я вернулась к столу. Салат «Цезарь», в котором так и лежала скомканная грязная салфетка, отправился следом за гусем. Туда же полетела нарезка, оливки, хлеб.
Я действовала механически, как заведенная кукла. Взять тарелку — донести до ведра — вывалить — бросить в раковину. Взять — донести — вывалить.

В раковине росла гора грязной посуды. Той самой, с золотой каймой. Я включила воду, и горячая струя ударила в фарфор. Я схватила губку, выдавила моющее средство и начала тереть.

Я терла тарелки с остервенением, до скрипа, до боли в пальцах. Мне казалось, что если я сейчас отмою этот жир, этот соус, этот след чужого равнодушия, то станет легче. Что вода смоет грязь не только с посуды, но и с моей жизни.
Пена летела во все стороны, попадала на праздничное платье, но мне было все равно.