Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 6

В комнате повисла тишина, но она не была пустой. Она была наэлектризована, гудела, как высоковольтные провода перед коротким замыканием. Где-то у плинтуса еще подрагивал последний осколок разбитой кружки, издавая еле слышный звон.

Я смотрела на этот осколок. Белая керамика с острым, как бритва, краем. Если бы он пролетел на пять сантиметров левее, Давиду пришлось бы искать не нового реабилитолога, а следователя.

Стефан в кресле тяжело дышал. Его грудная клетка ходила ходуном под грязной, растянутой футболкой. Он ждал. Ждал визга, слез, топота убегающих ног — всего того, чем обычно заканчивались его «представления» для персонала. Он был уверен, что победил.

Я медленно выдохнула, разжимая кулаки. Страх, ледяной и липкий, все еще сидел где-то под ложечкой, но поверх него плотным слоем легло другое чувство. Усталость. Бесконечная, свинцовая усталость женщины, у которой в кармане лежит последний шанс на выживание, и она не собирается его упускать из-за какого-то бородатого психопата.

— Веник где? — спросила я. Голос прозвучал буднично, даже скучно.

Стефан моргнул. Из-под нависших бровей на меня смотрели глаза человека, у которого только что сломался шаблон.

— Чего? — буркнул он. Рык исчез, сменившись недоумением.

— Веник, — повторила я, оглядываясь по сторонам. — Или щетка. Совок. Руками я это собирать не буду, мне пальцы для работы нужны. А вы, я смотрю, любитель швыряться казенным имуществом. Давид Эдуардович потом из вашей пенсии вычтет.

— У меня нет пенсии, — огрызнулся он, но как-то неуверенно.

Я заметила в углу, за кучей старых газет, прислоненную к стене швабру и совок. Подошла, взяла инвентарь.
Стефан следил за каждым моим движением, как настороженный пес, который не понимает: его сейчас ударят палкой или дадут кость.

Я начала сметать осколки. Шорк-шорк. Звук щетки по деревянному полу действовал успокаивающе. Я намеренно делала это медленно, демонстративно игнорируя нависающую тушу в кресле.

— Ты бессмертная, что ли? — наконец спросил он. В голосе прорезалось любопытство, смешанное с раздражением. — Я в тебя кружкой кинул. Тяжелой. Мог голову проломить.

Я выпрямилась, держа в руках совок с грудой керамического крошева. Посмотрела на него прямо.

— Вы не промахнулись, Стефан. Вы бывший военный, судя по выправке и лексикону. Если бы хотели попасть — попали бы. Вы пугали.

— А ты, значит, не пугливая? — он криво усмехнулся, обнажая желтоватые от табака зубы. — Или просто дура?

— Я бедная, — просто ответила я. — А бедность, знаете ли, сильно притупляет инстинкт самосохранения. Страх — это привилегия сытых. У меня этой привилегии нет.

Он замолчал, переваривая услышанное. Видимо, ожидал проповеди о врачебном долге или гуманизме, а получил суровую бухгалтерию.

Я высыпала осколки в мусорное ведро, которое было забито доверху пустыми пачками из-под сигарет и упаковками от лапши быстрого приготовления.
Поставила совок на место. Отряхнула руки.

— Ноги поднимите, — скомандовала я, кивнув на его вытянутые конечности. — Там еще пара кусков под кресло залетела. Наступите — порежетесь, а мне потом швы накладывать. Лишняя работа.

Он хмыкнул, но, к моему удивлению, послушался. Подтянул ноги к себе, поморщившись от боли в колене. Я быстро вымела остатки мусора.

— Теперь второй пункт программы, — я решительно направилась к окну.

В комнате стоял такой спертый дух, что его можно было резать ножом. Смесь старого пота, пыли и той особенной горечи, которой пахнут люди, давно махнувшие на себя рукой. Этим запахом пропитались шторы, ковер, обивка кресла.
Макар был прав в одном: запах имеет значение. Запах болезни убивает желание жить. И сейчас моя задача была выветрить эту смерть отсюда.

Я ухватилась за тяжелую, бархатную портьеру. Ткань была неприятной на ощупь, сальной от пыли.
Резкий рывок.
Кольца противно взвизгнули по металлическому карнизу.

— Эй! — рявкнул Стефан, закрывая лицо локтем, как вампир, увидевший рассвет. — Оставь тряпку! Свет глаза режет!

— Потерпите, — отрезала я. — Глаза не лопнут.

В комнату ворвался день. Серый, ноябрьский, скудный, но после полумрака склепа он казался прожектором. Пыль, потревоженная моим вторжением, затанцевала в столбах света миллионами микроскопических песчинок.
Я потянулась к шпингалетам. Старые, закрашенные в десять слоев краски, они не поддавались. Пришлось навалиться всем телом, ударить ладонью по ручке.
Рама со скрипом подалась.

Порыв ледяного ветра ударил в лицо, заставив меня зажмуриться от удовольствия. Воздух пах мокрой хвоей, прелой листвой и снегом. Чистотой.
Свежесть ворвалась в душную берлогу, разгоняя застоявшуюся вонь.

Стефан в своем кресле поежился, натягивая растянутый ворот футболки на уши.
Теперь, при свете дня, я могла рассмотреть его по-настоящему. И зрелище было печальным.
Он был похож на заброшенный памятник. Мощный, монументальный, но покрытый мхом и трещинами.
Волосы, когда-то густые и темные, теперь висели сальными патлами, густо припорошенные сединой. Борода росла клоками, скрывая подбородок и щеки. Под глазами залегли темные, почти черные круги — свидетели хронической бессонницы.
Кожа имела нездоровый, землистый оттенок.
Но под всей этой запущенностью угадывалась порода. Широкие кости, тяжелые кулаки, разворот плеч. Это был не рыхлый старик, а мощный механизм, который заржавел без смазки и движения.

И еще я увидела его взгляд.
Теперь, когда он не мог спрятаться в тени, в его глазах я прочитала не только злобу. Там была боль. Дикая, выматывающая, постоянная боль, от которой хочется лезть на стену. И стыд за эту боль.
Он ненавидел меня не за то, что я пришла. А за то, что я видела его таким.

— Закрой окно, дура! — прорычал он, стуча зубами. — Выстудишь хату! Я и так мерзну!

— Проветривание — пять минут. Это медицинский протокол. Замерзли — двигайтесь. Кровь быстрее побежит.