Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 7 (Стефан)

(от лица Стефана)

Дверь за Есенией закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Она вышла на кухню, чтобы, кажется, набрать воды или вымыть руки после того, как возилась с моей грязной одеждой.

В комнате снова стало тихо, если не считать свиста ветра в приоткрытой форточке. Ледяной сквозняк полз по полу, облизывая мои босые ноги, но я не пошевелился, чтобы закрыть окно. Холод отрезвлял. Он вымораживал ту душную ярость, которая накрыла меня пять минут назад.

Я потер локоть левой руки. Там, где эта ведьма нажала пальцем, до сих пор пульсировала тупая, ноющая боль. Надо же.
Я хмыкнул, глядя на свою руку. Огромная лапа, способная согнуть подкову (ну, когда-то была способна), сейчас дрожала мелкой, противной дрожью. И не от слабости, а от шока.

Она меня сделала.
Просто взяла и уложила на лопатки. Без истерик, без вызова охраны, без слез.
«Руки распускать будем в другом месте».

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как привычная, родная боль в позвоночнике вгрызается в тело. Мой личный корсет из титана и зажатых нервов. Обычно эта боль заполняла всё сознание, заставляя ненавидеть весь мир. Но сейчас её перебивало другое чувство.
Удивление.

Обычно сценарий был один и тот же. Приходят фифы в белых халатах, надушенные так, что мухи дохнут на подлете. Я рычу, кидаю в них подушкой или стаканом воды. Они визжат, убегают к Давиду жаловаться на «неадекватного бомжа». Давид вздыхает, платит им неустойку и ищет новых дур.
Цирк с конями. Мое единственное развлечение в этой дыре.

Но эта... Есения.
Она не побежала. Она взяла веник.
«Бедность притупляет инстинкт самосохранения».

Я фыркнул, глядя на пустой дверной проем. Интересная формулировка. Честная. Обычно мне заливали про клятву Гиппократа, про милосердие и прочую чушь, за которой стояло желание получить конверт от главврача. А эта сразу выложила карты на стол: мне нужны бабки, поэтому я буду терпеть твои закидоны, но не дам себя в обиду.
Уважаю.
Совсем чуть-чуть, на донышке, но уважаю. Это был язык бизнеса, язык сделки. Ты мне — терпение, я тебе — возможность заработать.

Я огляделся. Комната изменилась.
Шторы были распахнуты, впуская серый, безрадостный свет, который безжалостно высвечивал всё убожество моего нынешнего существования. Пыль на полу, грязные пятна на обоях, горы мусора. Раньше, в полумраке, это казалось берлогой одинокого волка. Сейчас это выглядело как притон спившегося сторожа.
Мерзко.

Холодный воздух из форточки щипал кожу, но я не стал натягивать футболку обратно. Пусть. Этот холод выдувал из головы туман, который стоял там последние месяцы. Запах прелых листьев и снега перебивал запах моей собственной деградации.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ моей новой мучительницы.
Я привык оценивать людей быстро. Профдеформация. Когда у тебя сеть клиник по всей стране и штат в несколько тысяч человек, ты учишься сканировать собеседника за секунды. Обувь, часы, ногти, взгляд. Дьявол всегда в деталях.

Что я увидел?
Сапоги. Дешевые, из кожзама, убитые в хлам. На левом носке — след от клея, подошва явно отходила. Она стояла в них в луже осколков, и я готов поспорить, ноги у неё были мокрые.
Джинсы — старые, потертые не по моде, а от времени. Свитер в катышках.
Руки... Руки у неё были рабочие. Короткие ногти, сухая кожа на костяшках, покрасневшая от холода и воды. Никакого маникюра, никакого гель-лака.
И палец. Безымянный палец правой руки. Там была бледная полоска незагорелой кожи. След от кольца, которое носили годами, не снимая, и сняли совсем недавно.

Пазл сложился мгновенно.
Разведенка. Или в процессе. Муж, скорее всего, ушел или выгнал, оставив без гроша. Потому и сапоги клееные, и взгляд такой... волчий. Не злой, а именно загнанный.
Она не врала про бедность. Она в отчаянии.
Давид, старый лис, знал, кого присылать. Ему нужен был кто-то, кому некуда бежать.

Я усмехнулся. Значит, она на крючке. Это меняло дело. С загнанными в угол людьми работать проще всего — они предсказуемы. Они будут глотать обиды, терпеть унижения, ползать на коленях, лишь бы не потерять источник дохода.
Скучно.
Моё мимолетное уважение начало таять. Очередная неудачница, которая пытается выжить за счет богатого дядюшки Давида (она-то думает, что платит он).

Мой взгляд скользнул по тумбочке, заваленной блистерами таблеток, которые я забывал пить.
Среди упаковок «Кеторола» и пустых кружек лежало что-то чужеродное.

Телефон.
Она забыла его, когда доставала тонометр. Видимо, положила и, отвлеченная нашей «стычкой», не забрала.

Я потянулся к аппарату.
Это был старенький «Самсунг» или «Хонор», черт их разберет, эти бюджетные модели. Чехол потертый, с какими-то полустертыми цветочками. Экран... о, этот экран видал виды. Он был покрыт густой сеткой трещин, «паутинкой», склеенной скотчем в углу, чтобы стекло не высыпалось.
У меня уборщицы в клиниках ходили с телефонами получше.

В этот момент экран загорелся. Видимо, пришло уведомление или сработал автоповорот, когда я его взял.
Я не собирался читать. Честно. Я чту личное пространство, даже если это пространство наемной сиделки.
Но текст всплывающего пуш-уведомления от банка горел на заблокированном экране слишком ярко. Крупные черные буквы на белом фоне.

SBERBANK:
Отказ в операции: Оплата услуг связи. Сумма: 350.00 RUB. Недостаточно средств. Баланс: 12.00 RUB.

Я уставился на эти цифры.
Двенадцать рублей.
У взрослой бабы, врача высшей категории (как она гордо заявила), на карте двенадцать рублей. Ей не хватило триста пятьдесят рублей, чтобы оплатить телефон.
Вот, значит, как.

Я положил телефон обратно на тумбочку, точно в то же положение, как он лежал.
Внутри поднялась волна странного, темного удовлетворения. Злорадства? Пожалуй.
Это было подтверждение моей теории.
Все её слова про «лечить», про «медицинский протокол», её гордая поза, её болевой прием — всё это было лишь фасадом. Декорацией.
На самом деле она — нищая. Она зависит от меня (вернее, от этого места) полностью.
Ей не просто нужны деньги. Ей нечего жрать.