Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 10

Утро выдалось серым, как старая больничная простыня. Низкое небо висело над верхушками сосен, грозя вот-вот разрыдаться то ли снегом, то ли дождем. Я шла по дорожке от главного корпуса к домику лесника, сжимая в руках термоконтейнеры с завтраком, и чувствовала, как внутри натягивается невидимая пружина.

Вчера вечером мне показалось, что я нащупала брешь в броне моего пациента. Тот момент, когда он, огромный и грозный, уснул под моими руками, как ребенок, давал надежду. Я, наивная, решила, что мы заключили негласное перемирие. Что «медведь» принял меня в свою стаю, пусть и на правах полезной прислуги.

Как же я ошибалась.

Домик встретил меня тишиной и задернутыми шторами. Я толкнула тяжелую дверь, привычно вдыхая запах старого дерева и мужского одиночества, который, кажется, въелся здесь в сами бревна.

— Доброе утро, Стефан Андреевич! — бодро произнесла я, ставя контейнеры на стол. — Завтрак по расписанию. Овсянка с ягодами и омлет. Давид Эдуардович велел следить за вашим белком.

В ответ — тишина. Только скрип кресла.

Стефан сидел в своем углу, похожий на грозовую тучу. Если вчера вечером после массажа его лицо было расслабленным, то сейчас оно снова превратилось в каменную маску. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, взгляд исподлобья — тяжелый, колючий, обещающий неприятности.

«Перемирие отменяется, — поняла я, чувствуя, как холодеют руки. — Война продолжается».

— Я не буду это жрать, — пророкотал он вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но в нем звенел металл.

— Это не «жрать», это сбалансированное питание, — спокойно парировала я, распаковывая контейнеры. Аромат горячей каши и кофе наполнил комнату, пытаясь спорить с затхлостью. — Вам нужны силы для реабилитации.

Я поставила перед ним поднос.
Он даже не посмотрел на еду. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было столько холодного презрения, что мне захотелось поежиться. Казалось, он видит не меня, а нечто грязное, прилипшее к подошве его ботинка.

— Убери, — сказал он тихо.

— Стефан, прекратите капризничать. Вы взрослый мужчина, а ведете себя как...

Договорить я не успела.
Резкое движение его руки — и поднос полетел на пол.
Грохот. Звон пластика. Чавкающий звук, с которым овсянка встретилась с дощатым полом.
Кофе — горячий, черный, без сахара, как он любит — выплеснулся широкой лужей, забрызгав ножку кресла и край моего халата.

Я отскочила, но несколько горячих капель все же попали на голень.
В комнате повисла тишина. Только где-то в углу тикали старые ходики, отсчитывая секунды моего позора.

— Опять помои притащила? — рявкнул он, глядя на дело рук своих без тени раскаяния. — Ты меня отравить хочешь? Или твой Давид решил на мне сэкономить, раз я теперь нищий? Сами жрите этот клейстер!

Я стояла и смотрела на растекающуюся по полу овсянку. Ягоды голубики, которые повар украсил кашу, валялись в луже кофе, как утопленники.
Внутри меня поднялась горячая волна обиды. Мне захотелось швырнуть в него пустым контейнером. Захотелось заорать, высказать всё, что я думаю о его свинстве, о его неблагодарности, о том, что я, врач с пятнадцатилетним стажем, не нанималась быть поломойкой у психопата.

Но я вспомнила конверт в кармане пуховика.
Восемьдесят тысяч.
Мой адвокат. Мои новые сапоги. Моя независимость от Макара.
Я сделала глубокий вдох. Раз, два, три. Выдох.
Деньги не пахнут. Даже если они пахнут пролитым кофе и унижением.

Я молча подошла к углу, где стоял хозяйственный инвентарь. Взяла тряпку и ведро.
Вернулась к луже. Опустилась на колени.

— Что, гордость проглотила? — ядовито спросил Стефан, наблюдая за мной сверху вниз. — Думала, я тебя жалеть буду? Думала, раз помяла мне спину, то мы теперь друзья?

Я не отвечала. Я просто собирала кашу тряпкой, отжимая её в ведро. Грязная, липкая работа.
Он провоцировал. Он щупал границы. Он хотел, чтобы я сорвалась, заплакала, убежала. Чтобы доказала его теорию о том, что все бабы — истерички или корыстные твари.
Не дождешься, медведь.

Я вымыла пол. Вытерла насухо. Встала, отряхнула колени.
— Кофе больше нет, — сказала я ровным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Вода в графине. Приятного аппетита.

Он хмыкнул, явно разочарованный моей выдержкой. Но в его глазах мелькнул огонек злого азарта.

— Ладно. С полом справилась. Теперь давай займемся делом.

Он пошарил рукой по тумбочке и швырнул мне на колени стопку газет. Тяжелую, пахнущую типографской краской.
Это были не «Сканворды» и не «Здоровый образ жизни». Это были деловые издания: «Коммерсантъ», «Ведомости», «РБК». Давид присылал их ему каждое утро вместе с продуктами.

— Читай, — приказал Стефан, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Вслух. У меня от этого света глаза режет, а знать, что в мире творится, надо. Даже на свалке.

Я развернула первую газету.
— Что именно читать?
— Всё подряд. Начинай с индексов и котировок. Потом аналитику по нефти. И давай бодрее, не бубни.

Я вздохнула и начала читать.
— Индекс Мосбиржи на открытии торгов показал отрицательную динамику... Акции «Газпрома» снизились на ноль целых три десятых процента... Фьючерсы на нефть марки Brent...

Текст был сухим, скучным и непонятным. Какие-то волатильности, IPO, дивидендные гэпы. Я, человек, чей финансовый горизонт ограничивался зарплатной картой и ипотекой, чувствовала себя так, словно читаю заклинания на древнешумерском.

Стефан слушал, не шевелясь. Но стоило мне запнуться или неправильно поставить ударение, как он взрывался.

— Стоп! — рявкнул он, когда я исковеркала название какой-то американской корпорации. — Ты что несешь? Какой «Дов Йонес»? Это Доу-Джонс! Индекс Доу-Джонса! Ты вообще в школе училась или только клизмы ставить умеешь?

— Я врач, а не брокер, — огрызнулась я, чувствуя, как начинают гореть щеки.

— Ты читать не умеешь, вот кто ты, — он скривился. — Голос у тебя, как у умирающего лебедя. Монотонный, скрипучий. У меня от него голова еще больше болит. Читай с выражением! Это деньги, дура, а не некролог!