Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 11(Стефан)

(от лица Стефана)

Когда дверь за Есенией закрылась, в комнате стало непривычно тихо. Обычно я ценил тишину. Я культивировал её, оберегал, как редкое растение, рыча на любого, кто смел нарушить мой покой. Но сегодня эта тишина ощущалась иначе. Она была не пустой, а выжидающей. Словно дом затаил дыхание, гадая, вернется ли эта странная женщина с ее командным голосом и горячими руками.

Я пошевелил плечами. Привычный скрежет в суставах, казалось, стал тише. Боль, мой верный спутник последних месяцев, отступила, спряталась в глубокие норы мышц, испугавшись напора этой валькирии в белом халате.
Она ушла на перерыв. Сказала: «Пойду подышу, пока вы перевариваете свою злость и газеты».
Дерзкая.

Я посмотрел на стопку «Коммерсанта», которую она читала мне битый час. Горло у нее, наверное, саднит. Голос под конец стал хриплым, но она не сбилась ни разу, даже когда я откровенно издевался над ее произношением.
Терпела.

Я с трудом, опираясь на подлокотники, поднялся из кресла. Ноги слушались плохо, но лучше, чем вчера. Вчера я бы полз до окна, а сегодня дошел. Шаркая, конечно, как столетний дед, но сам.
Мне стало скучно. И, чего греха таить, любопытно.
Что она делает? Курит? Плачет? Звонит мужу-беглецу, чтобы умолять вернуться?

Я подошел к окну, выходящему на крыльцо. Отогнул край пыльной портьеры буквально на сантиметр, чтобы остаться незамеченным. Старая шпионская привычка — наблюдать, оставаясь в тени.

Есения сидела на верхней ступеньке крыльца.
На улице было сыро и промозгло, ноябрьский ветер гнал по двору пожухлые листья, но она, казалось, не замечала холода. Она куталась в свой дешевый пуховик, натянув рукава до самых пальцев.

В руках у нее был пластиковый контейнер. Обычный, дешевый, с потрескавшейся крышкой.
Я прищурился.
Она ела.
Медленно, механически подносила ложку ко рту.
В контейнере была гречка. Пустая. Без мяса, без подливы, даже без масла — зерна рассыпались, выглядели сухими.
Рядом стояла дымящаяся кружка с кипятком. Видимо, набрала в моем чайнике.

Я нахмурился.
Что за цирк?
В главном корпусе «Феникса» кормили на убой. Для персонала была отдельная столовая, но готовили там те же повара, что и для гостей. Шведский стол: салаты, супы, горячее. Давид денег на еду не жалел, считал, что сытый сотрудник — добрый сотрудник.
Почему она сидит здесь, на холодной ступеньке, и давится сухой гречкой, принесенной из дома?

У нее диета? Или принцип такой — не есть казенное?
Я вспомнил ее сапоги с отклеившейся подошвой. Вспомнил вчерашнее уведомление на экране ее телефона: «Баланс: 12 рублей».
Нет, это не диета. И не принципы.
Это нищета.
Такая, когда экономят даже на бесплатном, боясь, что завтра этот аттракцион щедрости закончится. Или когда экономят время, чтобы не идти до столовой, а потратить лишние полчаса на... на что? На мысли о том, как жить дальше?

Меня это царапнуло. Не жалостью — я не умею жалеть. Неправильностью. Диссонансом.
В моем санатории (ну, формально он мой, хоть по документам я здесь никто) люди не должны жрать пустую кашу на морозе. Это портило карму места.

В этот момент она отставила контейнер и потянулась к карману. Телефон.
Я увидел, как напряглась ее спина, когда она посмотрела на экран.
Она приняла вызов.

Я потянул ручку форточки. Старая рама поддалась бесшумно — Есения вчера смазала петли, когда проветривала (хозяйственная, черт бы ее побрал).
В комнату ворвался холодный воздух и обрывки ее разговора.

— ...Да, я понимаю, — голос ее звучал глухо, устало. — Я знаю про задолженность за три месяца. Нет, не отключайте, пожалуйста. У меня там... там продукты в холодильнике испортятся.

Пауза. Она слушала собеседника, опустив голову так низко, что подбородок касался груди.

— Я всё оплачу. Даю слово. У меня сейчас сложная ситуация, но я нашла работу. Через неделю... Нет, раньше не получится. Послушайте, я же никогда не задерживала раньше! Войдите в положение... Хорошо. Неделя. Спасибо.

Она нажала отбой и уронила руку с телефоном на колени. Сидела неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. Потом сделала глоток пустого кипятка, словно пытаясь смыть горечь разговора.

Я аккуратно прикрыл форточку и отошел от окна.
Вернулся в кресло, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

ЖКХ. Три месяца долга. Угроза отключения света.
Вот, значит, какая у нас реальность.
Моя вчерашняя теория о «продажной бабе» трещала по швам. Продажные бабы находят спонсоров. Продажные бабы умеют крутиться. А эта... эта тонет. Молча, гордо, не прося помощи.
Она получила аванс от Давида — я знал, что он дает «подъемные» в конверте всем, кого присылает ко мне. Сумма там приличная. Но она не побежала в магазин за деликатесами. Она не купила новые сапоги. Она ест гречку.
Значит, бережет каждую копейку для чего-то более важного. Для суда? Для адвоката? Или боится, что я выгоню ее завтра, и придется возвращать деньги?

«Дура гордая», — подумал я зло.
Но злость была направлена не на нее. А на ситуацию.
И, чего уж там, на Давида.

Я потянулся к своему телефону. Нашел в контактах номер главврача.
Гудки шли долго. Давид, наверное, был на совещании или обходе, но мне было плевать.
Наконец, трубку сняли.

— Стефан? Что-то случилось? Ты кого-то убил? — голос друга был напряженным. Видимо, он ждал, что я сейчас потребую увольнения Есении, как делал это с предыдущими тремя.

— Ты почему людей голодом моришь, эскулап хренов? — рявкнул я вместо приветствия.

— Что? — Давид явно опешил. — Кого я морю? Тебе обед не принесли? Я сейчас...

— Мне принесли! — перебил я. — Я про Есению. Почему у тебя сотрудник сидит на крыльце и давится сухой гречкой из дома? Ты ей что, пропуск в столовую не оформил? Или решил сэкономить на фонде зарплаты?

В трубке повисла тишина. Давид переваривал информацию.