Развод. Любовь на ножах

Глава 3

— Догони его! Сделай что-нибудь, — взмолилась я шёпотом, дёргая за руку Веню, пока Нина стыдливо извиняется перед гостями и вместе с нашей уборщицей Дусей прячет следы погрома.

— Ещё чего! Перебесится и сам придёт, ты с ним вечно сюсюкаешься, — отдёрнул руку муж.

Шум за окном становится только громче.

Я вижу через огромные панорамные окна какую-то суету возле дома напротив. Там должно было открыться новое заведение, мы ждали этого дня затаив дыхание и готовились отразить удар конкурентов. Поэтому и Ева припёрлась именно сегодня, чтобы оценить “масштаб бедствия”.

Когда гости, не заплатив, разбежались, Ева вышла из своего так называемого кабинета в подсобке. Отсиживалась там, пока шум не уляжется.

— Ты что, со своим сыночком подставить меня решила, идиотка?! — шипит начальница. — Да ты мне за всё это, знаешь, сколько должна?! Будешь работать, пока не расплатишься! — девушка обводит руками зал.

Как у Евы всё просто. То уволена, то работай бесплатно. То ещё чего!

— Нин, сделай опись ущерба. И не пропусти ни одной разбитой бутылки, ни одного неоплаченного счёта, ясно?

Нина услужливо кивнула и улыбнулась хозяйке.

— Не волнуйтесь, Ева Владимировна, я ничего не упущу, — лыбится официантка.

Вот же Нина! А я её жалела, прикрывала, отпускала домой, надевая её передник. И чем она мне отплатила? Пытается выслужиться перед Евой, чтобы занять моё место? А потянешь ли, деточка?

— Евочка, не грусти, во всём есть свои плюсы, — Вениамин уже подскакивает к ней, мурлычет на ухо. Обнимает её одной рукой. — Чёрный пиар — тоже пиар. Вот увидишь, этот эксцентричный перфоманс затмит все новости об открытии этих… — он кивает за окно.

Меня уже всю трясёт. Я стою посреди этого ада. Голоса доносятся до меня как сквозь толстое, мутное стекло. Шипение Евы, бархатный подхалимский тембр Вениамина, приспособленческое заискивание Нины — всё это слилось в один оглушительный, ненавистный гул.

Я медленно обвожу взглядом зал. Этот зал. Теперь — просто место преступления.

В “Фортуне” всё было как будто сшито на мне. Я узнаю этот запах — не просто борщ и селёдка с жареной картошечкой, а запах чужого торжества или печали, аромат кофе, который я варила ночью, когда считала выручку. Каждая трещина в коже дивана помнит, как я садилась туда, чтобы перевести дыхание; каждая царапинка на лакированном столе — отпечаток наших рук в самый трудный банкетный час. Это дом, который я собирала по кирпичику. И сейчас эти кирпичи рассыпаются настолько громко, что я почти не слышу, как рушится собственный мир. Как гибнет семья.

Я не могла здесь оставаться. Прошла, как призрак, через знакомую дверь, ничего не видя и не слыша. Толкнула её плечом, потому что руки не слушались.

Я вышла на улицу, и первый же глоток сырого питерского воздуха обжёг лёгкие. Воздух был густой, влажный, пропахший мокрым камнем, опавшей липой и дымком из где-то топившейся печки — тот особый, ностальгический запах петербургской осени. В горле стоял ком, в висках стучало.

Мир плыл перед мокрыми глазами, как через запотевшее стекло, за которым клубился петроградский туман, наползающий с Карповки.

Будто издевательство звучит чёткий, ритмичный бит, из которого рождалась мелодия: современная, энергичная, наглая. Она не играла, она владела пространством, заполняя собой всю узкую улочку, заглушая шум трамвая где-то на Профессора Попова и гул моего собственного накатывающего бездонного отчаяния.

Я медленно подняла голову.

Напротив “Фортуны”, в том самом помещении, что несколько месяцев стояло на ремонте за зелёным строительным забором, теперь сияла неоновая вывеска с лаконичным, стильным названием “Твой вайб”. Неон отбрасывал холодные фиолетовые блики на мокрый асфальт.

Дверь была распахнута настежь, из неё лился тёплый свет, музыка и поток молодых, красивых, хорошо одетых людей. Они смеялись, разговаривали, пряча руки в карманы модных пальто, и держали в руках не бокалы для вина, а яркие бумажные стаканчики с разноцветными напитками, от которых шел лёгкий пар, растворяясь в сыром воздухе. Оттуда пахло не квашеной капустой и пельменями, а свежемолотым кофе, корицей, имбирём и чем-то ещё — духом чего-то пугающе нового.

Я стояла и смотрела, как к кафе подъезжают курьеры на самокатах, как девушка с розовыми волосами удобно устраивается с ноутбуком у огромного панорамного окна, за которым копошился весь этот новый, яркий мир, как парочка в одинаковых клетчатых пледах делает селфи на фоне стильного интерьера, пока другие снимают торжественное открытие на телефон.

Мир сузился до точки. До одного лица за тем самым панорамным стеклом.

Шум улицы, музыка, гул голосов — всё это схлопнулось в оглушительную тишину, в которой застучала только собственная кровь в висках. Мой взгляд, скользивший по яркой картинке чужого успеха, наткнулся на знакомый профиль и замер.

Юля. Моя дочь. Моя девочка, что она делает здесь? Как она могла прийти именно СЮДА? В логово врага. В символ всего, чего я боялась. И ничего не сказать. Ни единого слова.