Развод. Любовь на ножах

Глава 5

— Кто? — голос мой звучал устало и глухо.

— Этот! — она задыхалась. — Он заказал… он заказал ВСЁ меню! Всё подряд! Каждое блюдо! Я думала, он шутит, переспросила… а он посмотрел на меня так… так спокойно и сказал: «Да, я не шучу. Принесите всё, что у вас есть»!

Она смотрела на меня, ожидая реакции. Шока. Ужаса. Во мне не было паники, лишь какое-то колючее любопытство. После всего, что случилось, этот абсурдный заказ казался лишь закономерным финалом.

— Ну и что? — равнодушно спросила я. — Готовь. Раз сказал — значит, будет есть.

— Да он не будет! — почти взвизгнула Нина. — Это же невозможно физически! Он что, слон? Это же… это же на десять человек! Он один! Он просто… сумасшедший! Или проверяющий! Или извращенец какой-то… я не знаю!

Она была на грани истерики. Её маленький, расчётливый мирок, где она пыталась выслужиться и урвать свой кусок, дал трещину от такой неподъёмной, бессмысленной щедрости.

А я смотрела на этого загадочного гостя. Он сидел совершенно невозмутимо, разглядывая окружающую обстановку, его поза была спокойной, но сосредоточенной. Ни тени безумия. Лишь… решимость. Как будто он выполнял какой-то очень важный, но абсолютно непонятный нам ритуал.

И впервые за этот день во мне шевельнулось не отчаяние, а жгучее, неудержимое любопытство. Кто он? И зачем ему понадобилось заказывать всё меню в заведении, которое явно доживало свои последние дни?

Время шло. Кухня металась как угорелая. Василий, забыв про все склоки, рубил, жарил и парил с яростью обречённого. Нина, сновала между кухней и залом, заставляя одинокий столик ломиться от яств. Тарелки с селёдкой под шубой, тарталетками с икрой, салатом «Оливье», щами, котлетами по-киевски, цыплёнком табака и десятком других блюд образовывали на столе шаткую пирамиду вкусов и эпох. Олеся Игоревна старательно вырезала розочки из помидоров, как на конкурс.

А он сидел. Неприступный, спокойный. Он не ел. Он пробовал. Маленькими, точными движениями отламывал кусочек, подносил ко рту, медленно прожёвывал. Его взгляд был сосредоточенным, будто он проводил дегустацию или… ностальгировал.

Я не могла больше сидеть сложа руки. Отбросив стыд и опустошение, я взяла с подноса у Нины графин с водой и направилась к его столику. Любопытство пересилило боль.

— Добрый день, — мой голос прозвучал хрипло от пережитого. Я налила в стакан воды и поставила на стол. Нина постоянно забывала об этом, сколько бы я ни делала замечаний.

Он отпил глоток воды из стакана и посмотрел куда-то вверх.

— Вы знаете, — продолжил он, и его взгляд скользнул по потолку, остановившись на массивной хрустальной люстре, — эта люстра… она пережила Блокаду. Видите, на центральной подвеске скол? Это не от времени. Это осколком от взрыва.

В зале повисла тишина. Даже Нина замерла с пустым подносом, уставившись на него. Откуда он знал про скол? Про блокаду? Этого не было ни в одной легенде ресторана.

— Да ладно? — выдохнула Нина.

Экскурсовод, что ли? Знатоков “тайн Петербурга” полно.

Он снова смотрит на меня, и в его взгляде мелькнула тень чего-то очень личного.

— Этот дом принадлежал моей семье, — он делает небольшую паузу, давая мне осознать вес этих слов. — До революции, разумеется. Для меня это место… особенное.

Эти слова отозвались в моей груди гулким эхом чего-то очень знакомого.

— Для меня тоже, — улыбаюсь я.

Слышу издалека звон разбитой посуды и сочное словцо Василия. Страшно представить, что творится сейчас на кухне, давно не знавшей такого ажиотажа. Невольно хохотнула, слишком комично это выглядело. Уголки губ гостя тоже чуть дёрнулись вверх.

Нина торжественно поставила на стол вытянутую тарелку с печёным осетром, но мужчина не обернулся, так и смотрел мне в глаза. Вблизи они оказались не просто светлыми, а цвета зимнего неба — ясными, холодными и бесконечно глубокими.

Он отложил вилку, сложил салфетку аккуратным квадратиком и отодвинул тарелку. Его движения были полны необъяснимого достоинства. Так он что, настоящий аристократ? Бред какой-то.

— Вам всё понравилось? — интересуюсь я, возвращая себе рабочий настрой.

— Недурно, — сдержанно ответил мужчина с некоторым снисхождением.

Его тон задел меня. Я даже невольно выпрямилась, как школьница у доски. Словно всё, что я делала, всю мою жизнь, можно свести к этому слову.

— Стараемся, — чуть резковато сказала я, и тут же пожалела о своём оборонительном тоне.

Он медленно приподнял бровь, уголки губ дрогнули. Не улыбка, скорее тень, неуловимое движение, которое только усилило его отстранённость.

— Старание — это похвально. Но одного старания мало, — его взгляд задержался на мне так пристально, что мне стало не по себе.

Я отвернулась, чтобы скрыть смущение, и вдруг поймала себя на том, что уже давно стою рядом с его столиком, забыв обо всём. О жалобах гостей, о глупой Еве, о том, что меня только что уволили. Весь мир будто стянулся до этого стола, до его спокойного дыхания, до этих ясных глаз, в которых не было ни капли легкомысленности.

— И зачем же… всё это было? — вырвалось у меня, и я кивнула на заставленный блюдами стол.