Развод. Любовь (не) вернуть

Глава 21

Я выхожу в коридор на ватных ногах.

Сердце всё ещё колотится после резкого пробуждения, ладони влажные, и я придерживаюсь за стену, как слепая. В темноте коридора что-то движется. Две тени, слившиеся в одну, дышащие в унисон, шелестящие тканью и тихими, почти неразличимыми звуками, от которых у меня деревенеют мышцы и леденеет в затылке.

Я моргаю.

Раз. Другой. Третий.

Мозг отказывается складывать картинку. Будто смотришь на сломанный пазл и никак не можешь понять, где верх, где низ. Вот спина Артёма, широкая, знакомая до каждой родинки. Вот его рука, та самая рука, которая держала мою руку в аэропорту две недели назад, и она сейчас скользит по чужому платью. Вот женщина у стены. Запрокинутая голова. Обнажённое плечо, белое в темноте, как фарфор. Длинная шея, подставленная под его губы.

И я узнаю её.

Нина.

Та самая Нина из его офиса. Которая говорила со мной про новую жизнь и море возможностей, и глаза её тогда горели так, что я думала, что она просто любит своё дело. Нина с безупречным маникюром и голосом, похожим на мёд. Нина, которая смотрела на Артёма чуть дольше, чем нужно, но я убеждала себя, что мне это кажется.

Не кажется.

В этот момент я теряю способность дышать. Просто теряю. Будто кто-то вынул из меня воздух одним движением, как вытаскивают пробку из бутылки. И следом пустота. Не боль даже. Пустота, гулкая и оглушительная, как эхо в заброшенном доме. Будто всё, что было внутри меня: надежды, страхи, любовь, злость, нежность, усталость, всё это в одну секунду выгорело дотла, и остался только пепел.

Я стою и смотрю. Как зритель в первом ряду. На чужой спектакль. На чужую жизнь.

— Артём, а когда должна приехать твоя жена? — голос Нины низкий, грудной, с ленивой игривостью человека, которому нечего бояться. Она кусает его за мочку уха, и этот тихий, интимный звук попадает прямо в центр моей грудины, за ребра, как игла.

— На следующей неделе, — бросает он небрежно. Легко. Как говорят о чём-то несущественном, о погоде, о пробках, о счёте за коммуналку. Его пальцы стягивают платье с её плеча. Медленно. Привычным движением.

— А если она решит приехать раньше?

— Не решит. — Короткий смешок. — Она послушная. Не то что ты. У меня всё расписано.

Всё расписано.

Я стою и повторяю про себя эти слова. Всё расписано. Значит, я тоже была вписана куда-то в это расписание. Между командировками, совещаниями и Ниной. Где-то на полях, мелким почерком, и в скобках.

— Она не подходит для этой жизни, — продолжает Артём, и теперь его голос чуть тише, доверительнее, — сама должна понимать.

И вот это — это убивает меня окончательно.

Не измена. Не Нина с запрокинутой головой. А именно эти слова, сказанные так просто, так буднично, как давно решённый вопрос. Я задыхаюсь. По-настоящему. Будто получила удар под дых, и лёгкие забыли, как надо работать.

— Так разведись, — говорит Нина, и в голосе её уже нет игривости. Есть что-то острое, практичное.

— Это не тебе решать, — резко отвечает он.

Я щёлкаю выключателем.

Свет бьёт в глаза. Яркий, беспощадный, неприятно режущий. Они вздрагивают оба, как ужаленные. Нина инстинктивно поправляет платье, прикрывает обнажённое плечо. Артём медленно, слишком медленно оборачивается. На его щеке след красной помады. Он даже не торопится его стереть.

— Сюрприз, — говорю я. Мой голос звучит ровно. Почти спокойно. Только внутри стоит такой гул, что, кажется, ещё шаг и я шагну в пропасть, и не будет дна. — Сюрприз, дорогой мой муж.

Нина моргает длинными ресницами. В её взгляде читается растерянность и что-то похожее на стыд. Почти.

— Артём, — пищит она за его спиной, — ты ведь говорил, что её не будет.

— Прости, что помешала. — Я произношу это совершенно серьёзно. — Я ненадолго.

— Яна, ты не должна была здесь быть...

— Теперь я понимаю, чем ты был так занят.

Слова падают в тишину, будто камни в воду, оставляя ровные круги. Нина смотрит на меня, но спрашивает его:

— Артём, мне остаться?

Мне вдруг хочется засмеяться. Горько, неловко, потому что это абсурд. Стоять здесь, в пижаме, со все еще мокрыми после душа волосами, и слушать, как чужая женщина в нашем коридоре спрашивает моего мужа, нужна ли она здесь.

— Уходи, — рычит он ей.

Но смотрит при этом на меня. Пригвождает взглядом к месту. Цокот каблуков Нины стихает за дверью, и мы остаёмся одни.

Я не знаю, чего ждала. Что он бросится объяснять? Просить прощения? Что в его глазах будет хоть что-то живое, страх, вина, растерянность? Хоть что-нибудь…

Но там ничего нет. Только усталость. И лёгкое раздражение. Как у человека, которому испортили вечер.

— Я оставила всё, — говорю я тихо. Потому что нужно это сказать. Хотя бы один раз. Вслух. — Работу. Город. Коллег. Свою жизнь. Я оставила всё ради нас…

Он молчит секунду. Потом вздыхает.

— Яна. Ты сама всё видела. — Голос спокойный, почти терпеливый, как у человека, объясняющего очевидное. — Эта жизнь не для тебя. Здесь другой темп, другие люди, другие правила. Ты бы задохнулась. Я тебя знаю. А твой отказ поехать сразу, только подтвердил очевидное. Ты не готова…

— Ты меня не знаешь.

— Знаю, — говорит он, и в этом слове столько уверенности, что у меня сжимает горло. — Именно поэтому и говорю. Ты хорошая. Ты добрая. Но это, — он делает небольшой жест рукой, обводя квартиру, город, всё, — это не твоё. Мне не нужны твои жертвы, Яна. Пойми ты, наконец. Давай оставим все как есть, я буду приезжать к тебе…

Я понимаю, к чему он ведет. К какому браку и отношениям он нас подталкивает.

Я понимаю всё. Каждое слово, каждый пропущенный звонок, каждое «перезвоню позже» — это был не занятой муж. Это был человек, у которого уже давно была другая жизнь. Отдельная, глянцевая, без меня. А я — я была чем-то приятным из прошлого. Приятным, тёплым, но из прошлого.

— Я оставлю тебя одну, чтобы подумать, — говорит он спокойно. — Ты сама решишь, как хочешь жить дальше. Уговаривать не буду. Просить прощение тоже.