Развод. Любовь умирает в 50

Глава 3. Элегантная покладистость

Захар уважает в женщинах элегантную покладистость. Не заискивающую кротость рабыни или вынужденное подчинение служанки, а именно элегантную покладистость. Что же это означает?

Быть всегда за его спиной, уважать любое его решение, поддерживать, и при всем этом быть для других той женщиной, которой восхищаются. Мужчины — за утонченность, мудрость, верность и недоступность, ведь такая интеллигентная красавица бывает только с особенными мужиками, а женщины — за ту утонченность и мягкость, которая может и зверя усмирить.

Только вот все это оказалось пустым пшиком для моего мужа в пятьдесят лет, потому что он устал от меня, от брака и от того, что наша жизнь стала слишком предсказуемая.

Для меня это было стабильностью и уверенностью в завтрашнем дне, а для него — унылыми буднями.

Выключаю фен и откладываю его в сторону. Руки дрожат. Закрываю глаза в попытке сдержать слезы и медленно выдыхаю через нос.

Я соглашусь с моим мужем, что истерики от пятидесятилетней женщины, с которой решили развестись, выглядят жалко. Увы, но это так.

Жестокую правду и эгоизм мужчины надо принимать с королевской невозмутимостью, но… на такое способна лишь та женщина, которая не любит.

Может, я сплю?

Собираю волосы на затылке, ловко закручиваю их в пучок, которые закалываю несколькими шпильками.

Да, я не стала спорить с Захаром и пошла приводить себя в порядок, как он и приказал, потому что опять же я не хочу выглядеть жалкой и мокрой курицей.

По щеке скатывается слеза, которую я торопливо смахиваю и подхватываю со спинки стула платье из пыльно-розового бархата.

Я его роняю. Зажмуриваюсь, выдыхаю и сажусь на корточки со стоном отчаяния и ужаса.

Тридцать лет брака ничего не стоят для Захара. Сколько мы вместе пережили, но новая любовь все это стерла из его сердца, и теперь я для него опостылевшая тетка не первой свежести.

Досадное недоразумение.

Я выхожу из нашей с Захаром спальни лишь через десять минут. Нет, я не заплакала, но ком в горле так и не смогла сглотнуть.

Острые низкие каблуки утопают в ворсе ковровой дорожки. Иду к лестнице, немного вскинув подбородок, и кидаю безнадежный взгляд на букет белых георгинов, которые уже подвяли без воды.

Они — отражение моей души, которая тоже увядает.

У лестницы останавливаюсь. Внизу у первой ступени меня ждет Захар, который смотрит на меня исподлобья.

В голове проносятся воспоминания, в которых я по этой самой в дикой радости торопливо спускаюсь к молодому мужу, который вернулся домой с работы с букетом розовой пышной гортензии. Мне кажется, я чувствую его теплые объятия, жадные поцелуи в шею, от которых мне щекотно, но это игры разума.

Мой муж стоит внизу, и в его сердце больше нет любви и страсти, а в глазах — отстраненная и холодная решительность.

Это конец. Лестница — эшафот, а Захар — мой личный безжалостный палач, но я должна спуститься к нему если не эффектно, то хотя бы без слез и всхлипов.

Не ради того, чтобы Захар не раздражался, а ради себя. Ради того, чтобы потом не вспоминать этот момент с отвращением к своей слабости и убогости перед высокомерием Захара.

— Успокоилась? — интересуется он. — Пришла в себя?

Судорожно выдыхаю и коротко киваю. Спускаюсь на одну ступень и касаюсь отполированных мраморных перил, чтобы подстраховать себя от падения.

Вторая ступень, третья ступень, и я останавливаюсь, чтобы дать себе передышку, ведь из глубин моего тела и души рвутся крики и слезы, которые я опять пытаюсь сглотнуть.

Я хочу орать. Орать надрывно и так громко, чтобы разбились все стекла и зеркала в нашем доме.

Чтобы у Захара лопнули барабанные перепонки и остановилось сердце.

Еще несколько ступенек.

— Ты бы не могла поторопиться, — интересуется он. — Чего ты медлишь?

— Да как ты можешь… — я задыхаюсь от возмущений и растерянности, — ты, правда не понимаешь? Да что с тобой?! Мерзавец!

Пару секунд молчит, глядя на меня с усталой надменностью.

— Я жду тебя в гостиной, Валентина, — наконец, терпеливо говорит он и шагает прочь от лестницы, — похоже, успею чашечку кофе выпить. Ты стала еще медлительнее, чем раньше. Ну, хоть не охаешь, как старушечка.