Развод. Любовь умирает в 50

Глава 18. Позвать хозяина

Я все еще сижу перед кустом роз, которые выведены и названы в мою честь, когда в оранжерею врывается дикий и разъяренный Захар.

Он в бешенстве.

И как же красиво падают на него сейчас лучи солнца, что бьют через потолочные окна оранжереи.

— Папа! — решительно шагает к старику, который покряхтывает и вытягивает ноги .

Колени Власа Игнатьевича жутко похрустывают.

— Какого черта?! — рычит Захар, и совсем не смотрит в мою сторону. — Тебе только три недели назад вскрыли грудину!

Влас Игнатьевич оттягивает ворот рубашки и заглядывает под нее:

— Как вскрыли, так и закрыли обратно. Бинтами крепко обмотали. На совесть, — вздыхает и рявкает, — и не ори на отца! Что за хамло из тебя выросло?!

Он сейчас серьезно спрашивает? У моего свекра совсем нет идей, в кого Захар такой агрессивный вырос?

— Ты нормальный вообще?! — Захар подходит к отцу и наклоняется к нему. — Загнать своих шавок в больницу и сбежать?!

— Я не сбежал, — Влас Игнатьевич кривится. — Я вышел спокойно, без спешки. Ну, подумаешь, мои парни закрыли главврача в кабинете и напугали пару медсестер. Такие все нежные стали, куда деваться.

— Время сейчас другое, папа. Это ты раньше мог так развлекаться…

— А кто мне запретит?

— Я тебя верну в больницу, — Захар пытается говорить сдержанно, но я слышу, как его голос вибрирует гневом.

Тут я понимаю, что Захар приехал один за своим отцом.

— Где дети? — наконец, подаю я голос.

— С Ангелиной, — Захар оглядывается и говорит таким тоном, будто я уже успела породниться с его новой шлюхой, — где им еще быть.

— Ты оставил наших внуков с чужой незнакомой теткой? — я встаю, крепко сжимая секатор. — Ты в своем уме?

Я понимаю, что о судьбе моих внуков должны беспокоится в первую очередь их родители, но они не видят проблемы в том, чтобы Аля, Артем, Ваня и Веня общались с тетей Ангел, как с новой бабушкой.

— Она нашла с детьми общий язык, — Захар зло прищуривается на меня, — она им нравится, а она любит детей.

— Знаешь, Захар, нормальные мужики, когда заводят любовниц, то не уходят от жен, — заявляет Влас Игнатьевич. — А ты тут устроил черт знает что.

— Нормальные мужики? — Захар теряет ко мне интерес и вновь смотрит на отца.

— Что ты несешь?

— Понимаю, мяса свежего захотелось, — мой свекр вздыхает, — молодого смеха, этого сладкого запаха цветущей энергии, других разговоров, в которых есть страсть к жизни… — смотрит на Захара исподлобья, — всем мужикам в твоем возрасте этого хочется, но не все разводятся. Развестись с женой, с которой прожил тридцать лет, это как… не знаю… собаку преданную, но больную выставить на мороз.

Я аж кашляю, а после медленно моргаю:

— Он меня только что сравнил с больной собакой?

У меня из глубин груди поднимается женская ярость, и я сейчас готова этого мерзкого старика живьем закопать в моей оранжерее.

— Я решил со своей женой быть честным, пап, — Захар с вызовом щурится на отца, который отхаркивает мокроты и презрительно плюет себе под ноги.

— Я тебя не так воспитывал! Женился? Живи до конца! — рявкает Влас Игнатьевич. — Хоть толпу эскортниц себе заведи, но брак, — грозит пальцем, — сохрани! Если она, — вскидывает в мою сторону руку, — начинает выеживаться, то закрой ей рот ей брюликами, шубками, розочками… или что она там у тебя любит? Короче, заткни ей рот и пусть сидит и помалкивает.

Мне почему-то становится холодно и зябко. Мне совсем не нравится тот сценарий наших отношений, которые обрисовал мой свекр.

— Уведи его отсюда, — клокочу я. — Отвези его своей Ангелине. Может, она и с ним найдет общий язык? Пусть твой чокнутый папаша ей ковыряет мозги ложкой.

Захар вновь на меня оглядывается, и в его глазах в очередной раз вспыхивает темное разочарование во мне. Не поняла. Он ждал, что я сейчас буду мило улыбаться его мерзкому отцу, у которого не рот, а помойка?

— Кажется, я начал тебя понимать, сынок, — Влас Игнатьевич переводит на меня осуждающий взгляд, — Валюша-то к пятидесяти годам ума-то не набралась. Молодость прощает женщине глупость, а вот к зрелости надо быть поумнее.

— Оставь нас, — Захар подходит ко мне и грубо берет под локоть. Подталкивает вперед и наклоняется, — если не можешь себя держать в руках. Иди выпей успокоительного чаю, Валюш.

— Он меня оскорбляет, — цежу я сквозь зубы. — И с нашим разводом мне больше не надо терпеть этого старого козла.

— А ты продолжаешь себя закапывать, — Влас Игнатьевич цыкает, — у меня все меньше и меньше вопросов к вашему разводу. Ни ума, ни хитрости не нажила.

Меня начинает трясти сильной дрожью.

— Я тебе не собака, Захар, — рычу в лицо мужа. — И не старая лошадь, которую не пустишь на мясо.

Захар молча дергает меня на себя и тащит прочь от мерзкого старика, который зевает и подставляет лицо под солнце.

Захар выталкивает меня из оранжереи, рывком закрывает стеклянную дверь и делает ко мне шаг:

— Когда говорю, что ты идешь пить чай, ты идешь пить чай! Ты, мать твою, не видишь, что он не в себе? — его глаза темнеют от ярости ко мне. Чеканит каждое слово. — И уж если ты завела разговор об Ангелине, то она бы поняла, что мой отец под обезболивающими, — вырывает из моей руки секатор и откидывает в сторону.

Я вздрагиваю, когда он с громким стуком падает на кафель, по которому идет тонкая трещина.

Захар вновь злобно всматривается в мои глаза:

— Ты не собака, Валюш, нет. Собака бы почуяла, когда надо затихнуть.

— И забиться в угол? — уточняю я.

— Нет, — наклоняется ко мне так близко, что я чувствую на лице его горячий выдох. — Позвать хозяина.