Развод. Лжецы всегда возвращаются

1

Утро пахнет кофе, овсянкой и холодным ветром, что тянет из приоткрытого окна — дома душно, потому что отопление, несмотря на мартовское потепление за окном, службы убавить не удосужились.

Я стою у плиты, мешаю кашу, испарина стеклает по вискам, а в голове крутится мысль, что надо бы снять кофту, но руки заняты. Лизка сидит за столом, моя пятилетняя непоседа, стучит ложкой по краю тарелки и напевает что-то про зайчиков — тоненько, чуть фальшиво, но мне нравится.

В коридоре копается в вещах Влад — собирает сумку на вахту. Бросает туда носки, термос, запасы еды в дорогу. Его вахта начинается завтра, но он, как всегда, уезжает на день раньше. Говорит, что "надо с бригадой встретиться", а я киваю, не спорю. Так проще.

Хотя внутри уже тошнит от этого "проще" — он уезжает, а я остаюсь, таскаю Лизу в садик, готовлю, убираю, жду его, как собака у порога. Он привозит деньги, хорошие деньги, хватает на все — и на Лизкины курсы рисования, и на новый холодильник в прошлом году. Но дома его почти нет, а я устала считать дни до его возвращений. Разговоры о смене его деятельности, чтобы муж чаще бывал дома, обычно переходят в скандал.

– Лиза, ешь, а то остынет, – говорю я, ставлю перед ней тарелку с овсянкой, посыпанную сахаром, как она любит.

Она морщит нос, тянет "ма-а-ам", но послушно берет ложку.

Влад заходит в кухню, подходит к столу, тянется за кружкой с кофе, что я налила ему полчаса назад. Кофе уже остыл, но он не замечает — пьет все одним глотком, как воду. Его руки грубые, в мелких шрамах от царапин, которые он заработал на своей работе.

Смотрю на мужа и думаю про тест в ящике комода в спальне. Две полоски. У нас будет второй ребенок, о котором я так давно грезила.

Хочу сказать, но язык будто приклеился к небу. Последний раз, когда я заикнулась про второго, он буркнул: "И так еле тянем". Это было год назад, после того, как он вернулся с вахты и три дня куролесил с Серегой, своим другом, а я выгребала за ними пустые бутылки из-под дивана.

Тогда я промолчала, проглотила, как глотаю все его отговорки последние годы. Он же старается, делает все для семьи…

– Ты перед поездом хоть домой загляни, с дочерью проститься, – говорю я, сама не знаю зачем.

Голос звучит ровно, но внутри все дрожит, как стекло перед ударом. Я устала от его вахт, от того, что он появляется раз в месяц, играет с Лизой час-два, а потом снова уходит, оставляя нас с ее "где папа?" и моими бессонными ночами.

– А что мне мешает это сделать сегодня? Да, Лизок? Будешь скучать по папке? – треплет он дочь за косичку, посмеиваясь. Но Лизе это не нравится. Она любит отца, но не тогда, когда он начинает проявлять свою привязанность только перед своими долгими отъездами.

Я вижу, как она напрягается, отворачивается, и мне больно за нее. Он этого не замечает — или не хочет.

– Буду, – хмуро отвечает она, смотрит в тарелку, тыкает ложкой в кашу.

Влад пожимает плечами, будто это ничего не значит.

Я вздыхаю, на мгновение прикрываю веки, пытаюсь собраться. Надо сказать про тест, надо что-то сделать, но вместо этого я цепляюсь за него, как за последнюю нитку.

– Тогда набери, когда сядешь в поезд, – говорю я, и голос звучит жалобно, хотя я хотела, чтобы он был твердым.

– Зачем? – бросает он, и в его тоне сквозит раздражение, как будто я прошу луну с неба.

– В смысле зачем? Переживать буду потому что, Влад! Тебя месяц не будет с нами, – вырывается у меня. Я ставлю залитую водой после овсянки кастрюлю на подставку на столешнице, слишком резко, отчего жидкость плещется через край. – Ты хоть понимаешь, как это? Мы тебя почти не видим. Ты дома бываешь всего-ничего! Приезжаешь, деньги кидаешь на стол, и все? Это не то, Влад.

– Как будто в первый раз, – отвечает он, не глядя на меня. Ставит кружку в раковину с глухим стуком, будто хочет, чтобы я заметила его раздражение. Я замечаю. – Все будет хорошо, Кать. Хватит ныть.

Снова шумно выдыхаю. Какой же он… тяжелый стал в последнее время. Раньше у нас с мужем было все иначе. Конфетно-букетный период стабильно проходил раз в несколько месяцев, мы часто выбирались на природу, больше проводили времени вместе. Но все изменилось после рождения Лизы. Вернее, где-то спустя пару лет после ее рождения. Влад тогда сумел добиться повышения на работе, начал чаще уезжать на север. Романтика сошла на нет, интересы наши тоже стали прямо противоположными, да и эти друзья его с работы… Я старалась быть понимающей, старалась быть идеальной женой, матерью… Однако ощущение, что в жизни моей что-то не так, не покидает меня. Возможно, с появлением второго ребенка все изменится? Ведь я точно знаю, что мы это осилим.

Влад молча покидает кухню, возвращаясь к сбору вещей. Он делает это с таким рвение, что мне кажется, будто муж только рад поскорее уехать. Но это не может быть правдой. Да и в чем суть? Здесь он чаще всего отдыхает, работать же не надо.

Я отворачиваюсь от плиты, вытираю руки о фартук, чувствуя, как горячий воздух кухни липнет к коже. Надо проветриться, надо выйти, вдохнуть хоть немного свежего утра, а не этой смеси овсянки и напряжения. Переставляю кастрюлю в раковину, бросаю взгляд на Лизу — она все еще ковыряет ложкой в тарелке, — и шагаю из кухни.

Влад по-прежнему роется в своих вещах, скрипит молния сумки. Я останавливаюсь на пороге, прислоняюсь к косяку, скрещиваю руки на груди. Здесь прохладнее, сквозняк тянет из-под входной двери, но легче не становится. Он даже не смотрит в мою сторону, слишком занят своими сборами.

Когда я было уже собираюсь привлечь его внимание новостью о своей беременности, муж отворачивается, лезет в кошелек — черный, потрепанный, с выцветшей эмблемой какого-то банка. Тот, что я подарила ему три года назад, когда он еще смеялся над моими подарками и целовал меня в кухне. Теперь он его открывает, роется в мелочи, и что-то падает на пол. Маленькая серебристая упаковка. Я замираю. Это презервативы. Упаковка чуть помятая, но я вижу надпись, вижу все. Он никогда не пользуется ими со мной. Говорит, что-то вроде "ощущения не те, да и зачем, если мы семья". Вот и доощулись…