Развод. Лжецы всегда возвращаются

2

День после ухода Влада растягивается в бесконечную полосу серого тумана, что липнет к окнам и ко мне самой. Утренний инцидент давно позади, а я все еще брожу по квартире, как неприкаянный призрак.

На автомате собираю Лизу в садик — натягиваю ей колготки, застегиваю куртку, вяжу косички дрожащими пальцами. Она что-то напевает, а я киваю, не слыша. Отвожу ее в садик, машу через стекло, а потом возвращаюсь домой и пытаюсь убраться, чтобы занять голову, но все валится из рук.

Тарелка падает на пол, разбивается — я смотрю на осколки и не могу заставить себя их поднять. Сажусь на диван, обнимаю подушку, а перед глазами — его сумка у порога, холодный взгляд, а еще эта чертова упаковка в кошельке.

Мысли крутятся, как заезженная пластинка: "Он уехал, ничего толком не объяснив. Почему?"

К обеду включаю чайник, но забываю налить воду — он шипит пустым, пока я не замечаю и не выключаю его. Внутри пусто, но я держусь — ради Лизы, которая сейчас в садике, играет с подружками, не зная, что дома все рушится. Пытаюсь сварить суп, но ложка дрожит в руке, и я бросаю это дело.

Сижу в тишине, глядя на старую фотографию в телефоне — мы с Владом на озере, смеемся, Лиза еще в коляске. Тогда он смотрел на меня иначе. Или мне так кажется?

К вечеру сознание немного проясняется, и я начинаю себя успокаивать. Может, я зря накручиваю? Зачем бы Владу это было нужно? Здесь семья, Лиза, стабильность. Он не такой. Наверное, я просто начиталась историй от приятельниц — про их мужей, что гуляют на вахтах, про любовниц в поселках. Это не про нас. Он же всегда возвращается, привозит деньги, обнимает меня. Или нет?

Я гоню эти мысли, цепляюсь за оправдания, как за спасательный круг.

Вечером еду за Лизой в садик — она бежит ко мне, радостно машет рисунком зайчика, а я беру ее за руку и молчу всю дорогу домой.

Дома включаю ей мультики, а сама запираюсь в ванной, чтобы она не видит, как я сижу на краю ванны, держа этот тест с двумя полосками. Две полоски. Ребенок. Наш. Или уже только мой?

Я не плачу — не могу. Просто сижу, пока Лиза не стучит: "Мам, я есть хочу".

Укладываю ее спать, читаю сказку про зайца и лису, пока ее глаза не закрываются. Обнимаю ее одной рукой, а второй глажу свой живот, где, возможно, уже бьется новое сердце.

Завтра нужно сходить к врачу. Надо думать о будущем, а не о его "надо с бригадой встретиться". Ложусь рядом с дочкой, закрываю глаза, и голова почти ясная — почти. Но сон не идет. Я ворочаюсь, смотрю в потолок, считаю трещины, пока за окном не начинает светлеть. Его нет. Он уехал. Или сбежал? Я не знаю. Но знаю, что завтра все выясню.

Утро следующего дня встречает меня тишиной — тяжелой, вязкой. Я встаю с кровати, чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами — то ли от недосыпа, то ли от того, что внутри все дрожит. Лиза уже просыпается, топает босыми ногами по комнате, напевает свою любимую песенку.

Я натягиваю улыбку, помогаю ей собраться в садик, варю свежую кашу. Она морщит нос, но ест. Глажу ее по волосам и говорю:

– Сегодня побудешь в садике подольше, ладно? Маме надо по делам.

– А папа придет за мной? – спрашивает она, глядя своими огромными глазами.

– Ты чего, солнышко? Папа же на работе. Я заберу тебя, – голос дрожит, но она не замечает. Или делает вид.

Отвезти ее в садик — дело получаса. Я оставляю машину у ворот, машу ей через окно, а потом сажусь за руль и замираю. Ключи в руке дрожат.

Пора ехать к врачу. Надо убедиться, что эти две полоски — не ошибка, не шутка судьбы. Я включаю радио, чтобы заглушить мысли, но какая-то дурацкая песня про любовь только сильнее давит на нервы. Выключаю. Тишина лучше.

Поликлиника встречает меня запахом хлорки и гулом голосов. Очередь в регистратуре, возле кабинета — все как во сне. Я сижу на жестком стуле, сжимаю талончик и думаю о том, как вчера Влад смотрит на меня — холодно, раздраженно, будто я не жена, а обуза.

"Хватит ныть, Кать", – говорит он.

А я и не ною. Я просто хочу, чтобы он остался рядом. Чтобы мы оставались семьей. Но теперь, глядя на этот тест в сумке, я не понимаю: есть ли у нас шанс, если он воспримет все это в штыки?

Врач зовет меня в кабинет. Она — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и доброй улыбкой. Я сажусь напротив, протягиваю тест, как будто сдаю экзамен. Она кивает, берет направление на анализ и предлагает:

– Давайте сделаем УЗИ, чтобы точно знать.

Я соглашаюсь, хотя внутри все сжимается. Ложусь на кушетку, смотрю на маленький экран. Холодный гель скользит по животу, аппарат тихо гудит — и вот она, крошечная точка. Реальная. Врач улыбается:

– Поздравляю. Шесть недель. Все в порядке.

– Спасибо, – шепчу я, но внутри ничего не в порядке.

Шесть недель. Значит, это было еще до его последней вахты. Когда он обнимал меня, шепча, что любит. Или врал?

Я встаю, поправляю кофту, благодарю врача и выхожу в коридор, чувствуя, как ноги дрожат.

На улице мартовский ветер бьет в лицо — холодный, резкий. Я прислоняюсь к колонне у поликлиники, достаю телефон. Надо позвонить Владу. Рассказать. Может, это что-то изменит? Может, он отреагирует нормально, узнав про ребенка?

Я знаю, что он еще в городе, его поезд уходит только через пару часов. Влад у все еще у своего друга. Время есть.

Набираю номер, сердце колотится в горле. Гудки. Тишина. "Абонент недоступен". Отключен. Почему? Он никогда не выключает телефон перед вахтой. Набираю еще раз — то же самое. Паника подступает, но я сжимаю кулаки. Нет. Нельзя переживать, вдруг зря. Может, телефон разрядился?

Не долго думая, нахожу в контактах номер его друга, Сережи. Влад познакомился с ним несколько лет назад, довольно быстро выдав тому звание лучшего друга. Пусть, я никогда и не понимала почему. Сергей — вечный холостяк, что меняет женщин чаще, чем носки. Да и в целом личность… мягко говоря, не из приятных.

Руки дрожат, но я нажимаю вызов. Длинные гудки, потом хриплый, заспанный голос: