Развод. Лжецы всегда возвращаются

3

Утро после дня отбытия поезда обрушивается на меня серостью — небо за окном хмурится, низкие облака цепляются за крыши, будто подстраиваются под мое настроение. Теплый март дышит сыростью, и ветер доносит запах талого снега и мокрой земли через приоткрытую форточку. Лиза топает по комнате, напевает свою песенку, а я стою у плиты, варю ей кашу, стараясь не думать о вчерашнем дне — о помятом Сергее с его перегаром, о его небрежном "он улетел", о том, что Влад, возможно, уже обнимает кого-то там, на севере.

Руки дрожат, ложка звякает о кастрюлю, овсянка пригорает — я выключаю газ, чертыхаюсь про себя. Держусь из последних сил, чтобы Лиза не видит, как мама разваливается на куски. Отвожу ее в садик — она бежит к воротам в своей яркой курточке, машет мне, а я стою у машины, сжимаю руль, пока пальцы не белеют. Возвращаюсь домой, падаю на диван, утопаю в его продавленных подушках.

Телефон молчит, экран черный — ни звонка, ни смс, только тишина, что давит на уши, как вата. Я тянусь к сумке, достаю тест — две полоски смотрят на меня, как приговор, как насмешка. Шесть недель. Ребенок. А что делать дальше? Я не знаю — внутри пустота, смешанная с чем-то липким, как этот мартовский туман.

Дверной звонок режет тишину, я вздрагиваю, чуть не роняю телефон. Тяжело встаю, плетусь к двери, открываю — на пороге Оля, моя подруга еще со школы, с ее вечной кривой ухмылкой и острым, как бритва, взглядом. Она врывается в квартиру, не спрашивая разрешения, швыряет сумку на стул — та падает, звякает ключами, — и заявляет с порога:

– Ну что, Катька, хватит киснуть дома. Собирайся, идем в кафешку. Проветришься, а то выглядишь, как привидение, что неделю не ело.

– Оль, я не в настроении, – отмахиваюсь я, голос хрипит, будто простудилась, но она уже хватает меня за руку, тянет к вешалке.

– А я сказала — идем. Когда я еще время свободное найду, чтобы вытащить тебя из этой берлоги? Давай, шевелись, или я сама тебя одену!

Я сдаюсь — сил спорить нет.

Через полчаса мы сидим в маленьком кафе у окна — теплый мартовский воздух врывается через приоткрытую раму, смешивается с запахом кофе и свежих булочек, что пекутся где-то за стойкой. С улицы доносится гул машин, шорох шин по мокрому асфальту, редкие голоса прохожих.

Оля заказывает себе латте — официантка ставит чашку с шапкой пены, от которой тянет ванилью, — а мне сует чай с ромашкой, мол, успокаивает.

Я смотрю на желтую жижу в чашке, и мне все равно невкусно — горло сжимается, как будто я проглотила ком земли. Оля отхлебывает свой кофе, облизывает губы и сразу начинает, как всегда, без предисловий:

– Ну и как там твой герой-вахтовик поживает? Опять север покоряет? Или очередную бабу в поселке, пока ты тут полы драишь?

– Оля, не начинай, – морщусь я, тереблю край салфетки, но она только ухмыляется шире, показывая зубы, как кошка перед добычей.

– А что? Я всегда говорила, что твой Влад — скользкий тип. Лицо у него такое, знаешь, как у кота, что сметану спер и сидит довольный, хвостом машет. Небось, пока ты тут с Лизкой сопли вытираешь, он там с какой-нибудь крашеной блондой водку хлещет и…

– Хватит, Оля! – обрываю я, но голос срывается, дрожит, как струна, и она это замечает.

Ее глаза сужаются, как у кошки перед прыжком. Она наклоняется через стол, тычет в меня пальцем с облупившимся красным лаком:

– Так, Катька, колись. Что стряслось? Ты ж бледная, как мел, глаза красные, под ними мешки — будто всю ночь ревела. Он что, опять выкинул что-то? Или ты наконец прозрела?

Я молчу, кручу ложку в руках, металл холодит пальцы, но Оля не отстает. Она всегда такая — язвит, колет, пока не добьется правды, как иглой под кожу.

– Давай, выкладывай, или я сама начну гадать. Он тебе рога наставил? Или денег не привез? Или что похуже? Свалил к любовнице, а ты тут сидишь, как дура, с его носками?

– Оля, я… – начинаю я и ломаюсь.

Слезы жгут глаза, горло дерет, будто я наглоталась стекла. Вываливаю все — слова сыплются сбивчиво, шепотом, перебиваются всхлипами: про презервативы, что выпали из его кошелька, про ссору, где он орет "хватит ныть", про тест с двумя полосками, про вокзал, где я стою, как идиотка, а Сергей, воняя перегаром, бормочет "он улетел вчера".

Оля слушает, не перебивая, только брови ползут вверх, а пальцы стучат по столу — тук-тук-тук, как метроном. Когда я замолкаю, вытираю нос смятой салфеткой, она откидывается на стуле, цокает языком, будто пробует правду на вкус:

– Ну, поздравляю, Катька. Твой принц оказался крысой вонючей. Я ж сто раз говорила, что он мутный! А ты все "семья, стабильность, он старается". Вот тебе стабильность — с бабой на севере и пузом дома. Красавец, ничего не скажешь!

Я сжимаю чашку так, что костяшки белеют, шепчу:

– Что мне делать, Оля? Я не знаю. Он улетел, телефон отключен, а я… я беременна. Лиза спрашивает про папу, а я не знаю, что ей сказать.

Она смотрит на меня, как на ребенка, что разбил коленку и ревет, потом хлопает ладонью по столу — чашки звякают, чай плещется через край:

– Что делать? Разводись, дура! Бери Лизку, подавай на алименты и вычеркивай этого козла из жизни, как ошибку в тетрадке. Ни в коем случае не лезь в это дерьмо — он тебя туда же утянет, будешь потом локти кусать. Забудь, что он существует, и живи для себя. Ты молодая, справишься. А он пусть там хоть с десятью бабами спит, хоть с собаками — его проблемы, не твои!

Я молчу. Ее слова режут, как нож по живому, но в них есть смысл. Развод. Это слово падает в голову, как камень в пропасть, гулко отдается внутри. Киваю, но сердце кричит: "А вдруг он вернется? Вдруг это ошибка? Вдруг он объяснит?"

Оля видит мои сомнения — глаза мечутся, губы дрожат, — фыркает, закатывает глаза:

– Не смотри на меня этими щенячьими глазами, Катька. Он тебя кинул, беременную, с ребенком на шее. Это не мужик, это мусор, что давно пора на свалку. Выброси его из головы и не оглядывайся. Хватит себя обманывать — он не вернется с цветами и "прости".