Развод. Лжецы всегда возвращаются

4

Время тянется, как липкая лента, что цепляется за пальцы, оставляя сладковатый запах клея, от которого тошнит.

За окном тепло — сырость просачивается через щели, смешивается с пылью на подоконнике, солнце лениво пробивается сквозь облака, занавески колышутся от сквозняка.

Я сижу на кухне, сжимаю кружку с остывшим чаем — ромашка отдает горечью, пар давно растворился в воздухе. Мне холодно, несмотря на теплый свитер, что сползает с плеча — внутри лед. Вчера Нина Ивановна дала мне адрес Влада, и я всю ночь ворочалась, глядя в потолок, где тени от веток пляшут, как призраки. Ехать или нет?

Мысль грызла меня, как старая заноза — заявиться вот так, без предупреждения, в чужой, незнакомый город… Это слишком. Я уже сто лет никуда не выбиралась дальше садика Лизы, а тут — север, холод, ветер, чужие лица.

И ради чего? Подозрений, что жгут изнутри? Оставить Лизу свекрови только потому, что я не могу спать, думая о его преждевременном отлете и этой чертовой упаковке в кошельке?

Но потом другая мысль вгрызается в мозг, как ржавый гвоздь: а вдруг он улетел на самолете не для того, чтобы крутить шашни на стороне? Вдруг есть причина — работа, срочность, что-то, что он не успел объяснить?

Я цепляюсь за это "вдруг", как за соломинку, представляю, как он берет трубку, смеется: "Кать, ты чего придумала?"

В глубине души я все еще верю — он не такой, он мой Влад, что обнимал меня по ночам, привозил деньги, чтобы строить нашу жизнь, целовал Лизу в макушку.

И этот ребенок — наш ребенок — может все вернуть. Ему надо знать. Я должна сказать. Успокоить его, убедить, что мы справимся. Заглянуть в его глаза, когда он узнает, и увидеть там тепло, а не холод. Сейчас мне нужна его поддержка, как никогда — я тону в этой неизвестности, как в луже, что размывает асфальт за окном.

Утро начинается с торопливых сборов — я встаю с кровати, ноги заплетаются в одеяле, чуть не падаю, чертыхаюсь шепотом. Ставлю чайник, вода шипит, пар оседает на стеклах, а я открываю шкаф, роюсь в вещах — старая футболка с выцветшим рисунком, джинсы, что жмут в талии, пара носков и белья. Сую в рюкзак как попало, руки дрожат, молния заедает, я дергаю ее, пока не ломаю ноготь. Бросаю туда зубную щетку, тест с двумя полосками, засовываю в боковой кармашек, он шуршит, как груз, что тянет меня вниз.

Лиза еще спит, ее комната тонет в полумраке, я крадусь туда на цыпочках, стараюсь не издавать шума. Открываю ее шкафчик — пижама с зайцами, пара платьев, носочки с кружевами. Собираю ей сумку на пару дней, мысленно отмечаю: не забыть позвонить в садик, предупредить, что она не придет. Надо завезти ее к Нине Ивановне, а потом рвануть в аэропорт — билет куплю там, на месте, будь что будет.

Телефон молчит уже который день — ни звонка, ни смс от мужа, только черный экран смотрит на меня, как пустота, что засасывает. Я проверяю его каждые полчаса, тыкаю пальцем в кнопку, жду, пока загорится, но ничего.

В груди жжет, как будто туда засунули угли, что тлеют и не гаснут. Где он? Почему молчит?

Разговор с Сергеем крутится в голове, как заезженная пластинка — его хриплый голос, запах перегара, небрежное "он улетел".

Я беру тряпку, вытираю стол — вчера Лиза пролила сок, я не заметила, задумавшись, и теперь там липкие пятна, что пристают к пальцам. Руки дрожат, тряпка падает на пол, я чертыхаюсь, наклоняюсь ее поднять, и тут телефон звонит — резкий, как сирена, звук бьет по ушам, отдается в висках.

Я вздрагиваю, тряпка снова шлепается на плитку, хватаю трубку с подоконника — пальцы скользят по холодному стеклу экрана. Влад. Сердце колотится, как барабан, горло пересыхает, но я нажимаю "ответить".

– Да, алло, – голос хрипит, как будто я неделю провалялась с ангиной, в горле ком, что не проглотить.

– Привет, Катюш, – говорит он спокойно, как ни в чем не бывало, будто звонит с работы спросить, что на ужин. – Ну чего, как у вас там дела?

Я замираю, внутри все кипит, как чайник, что шипит на плите, и я не выдерживаю:

– Как дела? Серьезно, Влад? Ты столько дней молчал, телефон отключен, ни привета, ни ответа! Я себе места от беспокойства не находила, думала, с тобой что-то случилось, а ты мне "как дела"? Где ты вообще? Почему не звонил? Я тут с ума схожу, проверяю телефон, как дура, каждые пять минут!

– Да нормально все, чего ты завелась? – отвечает он, голос ленивый, тягучий, я слышу, как он затягивается сигаретой, выдыхает с присвистом. – На месте я, работаю. Сегодня только доехали же, в поезде с розетками проблемы были, вот телефон и сдох.

– Влад, зачем ты мне врешь? – я задыхаюсь, слезы жгут глаза, но я держу их, сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. – Я виделась с твоим Серегой перед отправкой поезда! Ты не ночевал у него, ты улетел на самолете еще в тот день! Я сама ездила на вокзал, хотела тебя проводить, а там только Сергей, пьяный в хлам, бормочет, что ты улетел! Почему ты мне ничего не сказал? Что вообще происходит?

Про то, что он созванивался с мамой, а мне — ни слова, я не говорю. Не хочу втягивать Нину Ивановну, портить их отношения — она и так переживает. Пусть думает, что я ничего не знаю.

В трубке воцаряется тишина, густая, как туман за окном, слышно только дыхание Влада — тяжелое, с присвистом, будто он задыхается от сигаретного дыма, что наверняка витает вокруг него.

Я стою у стола, пальцы впиваются в край столешницы, ногти царапают скатерть, и жду — жду, что он скажет хоть что-то, что объяснит эту пропасть между нами. Но вместо этого он взрывается, орет так, что я отшатываюсь от телефона, чуть не роняю его на пол — голос бьет по ушам, грубый, злой, как будто я не жена, а чужак, что сунулся в его жизнь:

– Да что ты ко мне привязалась, Катька?! Чего ты вынюхиваешь, как собака? Я улетел, потому что так надо было, а ты мне мозги пудришь своими допросами! Хватит уже, заманала ты меня со своими "где" да "почему"! Ну сколько можно, а?! Я что, должен тебе о каждом своем шаге отчитываться, как пацан перед мамкой?