Развод. Лжецы всегда возвращаются

5

Я сижу на кухне за столом, ноутбук мигает тусклым светом, экран отбрасывает бледные тени на стены, пальцы стучат по клавишам с глухим ритмом, от которого ноют суставы. За окном скоро апрель — теплый ветер треплет занавески, их края давно пожелтели от времени, солнце заливает комнату бледным светом, но я не поднимаю глаз от экрана.

Работа — дизайн мелочевки: логотипы, баннеры, визитки — раньше это было хобби, пара заказов в месяц, чтобы отвлечься, пока Влад пропадал на вахтах. Он всегда морщился, когда я включала ноутбук: "Чего ты возишься с этой ерундой, Кать? Лучше уж суп свари, делом займись".

Ему не нравилось, что я трачу время на что-то свое — он хотел, чтобы я сидела дома, ждала его, как собака у порога. На обычную работу выйти запрещал: "Только попробуй, найдешь себе мужика на стороне, знаю я вас".

Я молчала, поджимала губы, думала: "Он просто боится за меня". А теперь смешно — он сам ушел к другой, оставив меня с двумя детьми и его "бессмысленным" хобби, что стало моей жизнью. Какая злая и несправедливая ирония судьбы!

Теперь это не просто занятие — это необходимость, новая реальность, в которой я тону. Берусь за все подряд — визитки для парикмахерских с их кричащими названиями, иконки для сайтов, что грузятся вечность, правлю макеты до рассвета, пока шея не затекает, а глаза не щиплет от усталости.

Деньги нужны — Лизе на садик, на новые кроссовки, что она изнашивает за месяц, мне на квартплату, на продукты, что исчезают из холодильника быстрее, чем я успеваю их купить.

Вентилятор ноутбука трещит, как старый двигатель, горячий воздух дует в лицо, я пью холодный кофе из вчерашней кружки — он горчит, оставляет шершавый налет на языке, но держит меня в сознании. Руки дрожат, когда я тянусь за мышкой, — не от кофе, от нервов, что натянуты, как струны, готовые лопнуть.

Прошел почти месяц с того звонка — месяц, что выжег мне душу, оставил пустую оболочку, которая еще ходит, дышит, говорит. От Влада ни весточки — ни смс, ни звонка, ни звука, будто он стер нас из своей жизни одним движением, как файл с экрана.

Я вижу его перед глазами — его растрепанные волосы, щетина, что колола щеки, когда он целовал меня наспех перед вахтой. Почему-то думаю, как бы он сказал те слова при встрече, лицом к лицу: "Я ухожу к другой, Кать. Ты виновата". Голос его в голове — грубый, с хрипотцой, как тогда, когда он орал в трубку, а я стояла вот здесь, у этого стола, и слушала, как рушится все.

Он бросил нас — меня, Лизу, ребенка под сердцем, что скоро начнет шевелиться, толкать меня изнутри, напоминать, что я не одна, даже если он ушел.

Ночами я лежу в темноте, сжимаю подушку, зубы стиснуты так, что челюсть болит, — только бы не закричать, не разбудить Лизу. Первые недели после его слов дались тяжелее всего — я просыпалась от кошмаров, где он смеется с другой, а я стою в стороне, с пустыми руками. Глаза опухали от слез, я пряталась в ванной, умывалась ледяной водой, чтобы скрыть следы, натягивала улыбку перед Лизой, как маску, что вот-вот треснет.

Дочери ничего не говорю — не могу найти слов, сил, смелости. Ей пять лет, что она поймет? Что папа ушел к другой? Что он назвал ее брата или сестру "дерьмом"? Она смотрит на меня своими огромными глазами, тянет за рукав:

– Мам, а папа когда приедет?

– Скоро. Он же работает, солнышко, – лгу я, отворачиваюсь к плите, чтобы она не видела, как дрожат руки, как я сжимаю губы, чтобы не разрыдаться.

Чувствую себя отвратительно — ложь горчит хуже кофе, но правда горше.

Она верит, садится рисовать ему картинки, складывает листки в ящик стола, а я не могу их взять — пальцы замирают, как перед пропастью.

Как сказать ей, что папа ушел? Что он плюнул на нас, оставил, как мусор у дороги, и не оглянулся?

Свекровь тоже в курсе всего, что произошло — я рассказала ей через неделю после того звонка, когда голос перестал дрожать, а слезы высохли до хрипа. Она набирает мне по воскресеньям, обычно утром, когда я только встаю, чтобы сварить Лизе кашу. Телефон вибрирует на столе, я беру трубку, ее голос мягкий, но с трещиной, как будто она сдерживает что-то внутри:

– Катюш, как дела? – спрашивает она, и я слышу, как она возится на кухне — звякает посуда, шипит чайник.

– Все в порядке, Нина Ивановна, – отмахиваюсь я, теребя край рукава, но голос выдает — хриплый, усталый, как после бессонной ночи.

– Не ври мне, девочка, – говорит она тихо, и я чувствую, как она хмурится на том конце провода. – Слышу ведь, что не в порядке. Приезжай, отдохнешь хоть немного. Лизке пирогов напеку, с капустой, как она любит.

Я молчу секунду, горло сжимается, хочется сказать "да", но сил нет тащиться на дачу — час в дороге, Лиза будет ныть, а я просто упаду там на диван и буду смотреть в потолок.

– Спасибо, я подумаю, – шепчу я, голос тонет в усталости, и она вздыхает, длинно, тяжело, как будто выпускает воздух из груди.

Раньше я ездила к ней каждые выходные — Лиза гоняет по участку, ловит бабочек, мы пьем чай на веранде, пахнущий мятой, а теперь реже, раз в две недели. В один из дней она сама приезжает — стучит в дверь, резкий звук эхом отдается в пустой квартире. Я открываю, она стоит с сумкой в руках, в старом плаще, что пахнет сыростью и землей. Привозит Лизе пирожки с яблоками — корочка хрустит, когда Лиза хватает один, — мне сует банку малинового варенья, стекло холодит пальцы. Обнимает меня, крепко, ее руки дрожат, я чувствую тепло ее ладоней через свитер:

– Держись, моя девочка. Я помогу, если что. И этому негоднику мозги вставлю, как вернется с вахты. Вот увидишь, сразу по-другому заговорит!

Киваю, но внутри пустота — я понимаю, что не увижу этого. И не уверена, что хочу видеть Влада вообще. Его голос, его "я ухожу" засели в голове, как заноза, что ноет при каждом движении. Он не вернется, не позвонит, не постучит в дверь с виноватым лицом — я знаю это, и она, кажется, тоже, но не говорит.

– Спасибо, – шепчу я, горло сжимается, как будто там застрял ком теста, но я держу слезы, не даю им вырваться.