Развод. Лжецы всегда возвращаются

6. Влад

Ветер сдувает с крыши вагончика, режет лицо, несет запах мазута и ржавчины — здесь воняет, как всегда, но сегодня особенно достает. Я стою на площадке, куртка хоть и рабочая, но не спасает — промозгло, сыро, все тело ноет от холода и усталости.

Бригадирская смена тянется бесконечно — пацаны ленятся, третий день не могут собрать каркас, тупят над схемой, как школьники над задачкой.

– Ты чё, не понял? Схему видел или на картинке легче было? – ору я, голос сипит, горло дерет от крика и сигарет.

Они косятся, кивают, а я отворачиваюсь, затягиваюсь, выдыхаю дым в сторону тундры — белый снег тут же чернеет от грязи.

Все задолбало — работа, этот ледяной ветер, что лезет под кожу, эти дебилы, что без моего пинка болт не закрутят. Руки в перчатках дрожат, спина гудит, я тушу бычок о ржавую балку, сплевываю в сугроб. Хочу домой, но не к жене с ее допросами, а в съемную хату, где тепло, где можно рухнуть и забыться.

Бригадир — чертова ответственность. Чужие косяки — моя головная боль. Сроки жмут, начальство орет в рацию, как школьница перед экзаменом, а я между ними — разгребаю дерьмо, что они навалили. Денег много, да, но на кой они мне сейчас, если все, ради чего я горбатился, развалилось?

Развод с Катюхой крутится в голове, как ржавая шестерня, что скрипит, но не движется. Она подала заявление — уведомление пришло на почту неделю назад, я видел, но не открыл. Руки не доходят, да и желания нет. Хочет алиментов? получит, пусть подавится, но тогда, когда не будет удобно. Тоже выдумала — условия мне ставить.

Думаю о ней иногда — как она там, с Лизкой, с этим пузом, что она мне впарила. Беременна, шесть недель, сказала тогда, а я орал, матерился, не хотел слышать. Не просил я этого, не хотел еще одного ребенка — Лизки хватало, с ее "папа, поиграй" и вечными соплями. Катя сама все испортила — могла бы думать головой, а не ныть мне в трубку. Злюсь на нее, но где-то внутри щемит — Лиза, мелкая, с ее косичками, как она там без меня?

Спрашивает, небось, "где папа", а Катя врет ей Даши на уши вешает. Ну и правильно, с этим потом тоже разберусь.

Серега, сука, сдал меня — это тоже бесит. Проболтался Катьке, а мне потом огребать. И ведь клялся, что «ни-ни», тоже — друг мне. Дебил. Доверял ему, как брату, а он предал — рассказал ей все. Кто так делает? Теперь я с ним только по делу говорю, и то через зубы.

Мысли о жене душат. Когда-то все было по-другому. Катя… Она была первой, кто видел меня настоящего — без всей этой шелухи. Мы поженились по любви, как тогда казалось — я смотрел на нее, молодую, с ее улыбкой, думал: "Вот оно, мое".

Но потом пришел быт — счета, ребенок, ее вечные "где был", "почему поздно", "помоги мне, я не справляюсь". А с какого хрена я должен был ей помогать? Мне бы кто помог.

Наверное, поэтому с радостью начал мотаться по вахтам. Пустил все на самотёк — будет как будет. Думал, этого времени будет достаточно, чтобы соскучиться друг по другу, согнать все претензии на нет. Но Катя, наоборот, стала холодной — отмерила свою долю тепла и закрылась. Каждое возвращение — как допрос: пропущенные звонки, духи в автобусе, упаковка в кошельке. Устал я от этого. Хотелось не домой, а в никуда — чтобы никто не трогал, не смотрел с укором.

Когда думал, что все, дальше только в петлю — встретил Алёнку. Банально — в кафе у вокзала, между сменами. Сидел ужинал, злой, как черт, а она — официантка, с подносом бегала, напевала что-то тихо себе под нос. Молодая, лет двадцать пять, волосы темные, в хвост собраны, глаза большие, наивные. Улыбнулась мне — не с намеком, не потому что надо, а просто так:

– Вам пирог не пересушили? – спросила она тогда, а я вздрогнул, как очнулся впервые.

– Нормально, – пробурчал ей, а она кивнула и ушла дальше бегать по делам.

Так и зачастил ходить в ту кафешку. Зацепила она меня, взволновала. Долго метался, не желая становиться на один уровень с теми мужиками, которые себе целые семьи на стороне заводят во время вахт.

А потом как тумблер переключился. Видимо, воздержание сыграло, гормоны. Пересеклись с ней на скамейке после смены — я с сигаретой, она с кофе в бумажном стакане. Болтали. Смеялась она звонко, легко, слушала с интересом, не перебивала. Смотрела на меня так, как я давно хотел — как на человека, которым можно гордиться. Не прикидывала, не сравнивала. Сначала думал: пересплю и все, она молодая, наивная, а я с женой, ребенком в другом городе. Но она осталась — не липла, не ныла, а ждала. Легко с ней стало. Без вранья, с душой, с огоньком, как в последний раз. Отдушина просто.

И когда Катя тут мне в очередной раз вынесла мозг с этим долбанным презервативом — сорвался. Чаша весов давно уже сместилась.

Смена кончается, я тащусь в съемную хату — ноги гудят, желудок урчит, голодный, как зверь, в кармане пачка сигарет и мятая пятитысячная — не люблю наличку таскать. В квартиру захожу, будто в пещеру, с разносом злости, усталости и грязи на ботинках. Ноги ломит так, что кажется — к ним привязали мешки с цементом. Желудок урчит, цепляется изнутри, как зверь, будто сейчас сам вцепится в первое, что попадает под руку.

День был из тех, после которых не хочется ни слов, ни взглядов — только тишины и горячей жратвы.

Но вместо тишины — музыка. Тихая, глухая, будто откуда-то из старого романтического кино. Саксофон. Вот только я не в кино.

В полумраке — свечи. Розовый свет прыгает по стенам, отбивается от бокалов, от стеклянных рамок с нашими фотографиями, которые я даже не помню, чтобы соглашался вешать. На столе в гостиной тарелки, аккуратно выложенные салфетки, коробки с суши, разложенные в идеальные квадраты, как будто я снимаюсь в рекламе, а не пришёл после смены, где мужик чуть не уронил трубу мне на ногу.

И посреди всей этой постановки — Алёна. В полупрозрачном халате, тонком, как паутина, волосы распущены, губы с блеском. Стоит, как картинка. Как будто ждала — не просто возвращения, а сказочного появления рыцаря из командировки.