Развод. Лжецы всегда возвращаются

8

Я сижу в такси, рюкзак прижимаю к коленям, стекла запотели от сырого весеннего воздуха — водитель молчит, только радио тихо бормочет что-то про любовь, а я смотрю в окно, где мокрый асфальт отражает фонари. Еду за Лизой в садик — после встречи с Александром мысли гудят, как рой, но я заставляю себя держаться.

Его слова все ещё крутятся в голове, мягкие, теплые, как тот чай с бергамотом, что он мне налил. Они цепляют, и я ловлю себя на том, что не отталкиваю это тепло, а хочу в нем остаться, хоть на минуту. Но тут же вспоминаю Влада — его молчание, его "я ухожу", его тень, что все еще висит надо мной, как груз, который я не могу сбросить. И ребенка, что внутри, — его ребенка, что связывает нас, даже когда он ушел.

Дорога тянется, такси ползет в пробке, я смотрю на часы — уже опаздываю, воспитательница ждет, Лиза, наверное, сидит у окна, тянет: "Где мама?"

Я устала — устала ждать Влада, устала от его тишины, что режет глубже слов. Он просто плюнул на нас снова, оставил висеть в этом подвешенном состоянии, где я не могу двинуться ни вперед, ни назад. А я больше не хочу так жить — беременная, с дочкой, что спрашивает про папу, с этим еще нерожденным ребенком, с этой жизнью, что я тяну одна.

Александр поделился со мной теплом, показал, что мир не весь против меня, и я понимаю: я должна закрыть эту дверь с Владом. Сама.

Такси тормозит у садика, я расплачиваюсь, выхожу — ноги дрожат, но я иду к воротам. Лиза бежит ко мне, глаза блестят, обнимает: "Мама!"

Я целую ее в макушку, беру за руку, воспитательница машет: "До завтра!"

Мы идем домой, она болтает про то, как прошел день, а я киваю, но мысли где-то далеко. Дома я усаживаю ее с мультиками, ставлю чайник, сажусь на диван — телефон лежит рядом, холодный, тяжелый, экран тускло мигает.

Я не хочу звонить ему — каждый день выгонять его из головы и так слишком тяжело, но я должна. Если он не подпишет, все застынет — алименты, развод, моя жизнь. Я беру телефон, пальцы дрожат, нахожу контакт: «Подлый лжец и кобель (не бери!!!)» — Оля записала его так, когда вырвала трубку однажды, чтобы я не унижалась. Но я жму "вызов".

Гудки. Один. Второй. Третий. Четвертый. Я уже думаю сбросить, сердце колотится, но вдруг — голос. Женский. Чужой. Резкий, с хрипотцой, как будто после ангины.

– Да? Кто это? – бросает она, в тоне сразу насмешка, как будто ждала этого.

Я замираю, горло пересыхает. Неужели Влад удалил мой номер? Или сменил свой, а этот отдали кому-то другому?

Слова застревают, но я выдавливаю:

– Это… Извините, а Влада можно?

– Нельзя, – отвечает она коротко, я слышу, как она фыркает, будто сдерживает смех. – Он в душе моется. А ты кто такая?

Я сглатываю, руки леденеют. Это все-таки его телефон. Я не ошиблась. И говорить со мной… по всей видимости, та, к кому он ушел от меня.

Телефон чуть не падает, но я держу его крепче:

– Я… Катя. Его жена, – голос дрожит, как будто я шагаю в пропасть.

Молчание. Секунда, две, а потом — смех, громкий, резкий, от которого у меня мурашки по спине, пятки холодеют.

– Ой, жена, значит! – хохочет она, я слышу, как она отпивает что-то, стакан звякает о стол. – Ну наконец-то объявилась! Я так и знала, что ты не отвяжешься просто так. Чего звонишь, а? Мужика своего назад захотела?

– Я… по делу звоню, – перебиваю я, пытаюсь говорить ровно, но голос срывается. – Нам с ним нужно решить некоторые вопросы по разводу. Влад не ответил на уведомление, я хотела узнать…

– Ой, давай без твоих сказочек, дорогуша! – ржет она громче, я слышу, как она шмыгает носом. – Он тебе ничего не должен, поняла? Вы давно в прошлом! Или ты все еще сидишь там в своих соплях и мечтаешь, что он к тебе вернется? Серьезно, подруга, сколько можно унижаться?

Я замолкаю, дыхание сбивается, пальцы сжимают телефон так, что костяшки бледнеют.

– Он со мной, ясно тебе? – продолжает она, голос становится злее, громче. – А тебя он выкинул из башки! Сам говорил, что с тобой жить — как в болоте тухлом сидеть, задыхался от твоего нытья! И в постели ты никакущая. Ты его достала, грузила, жрала его нервы, а теперь еще и с пузом своим приперлась! Молодец, добила мужика, чё уж там!

– Послушай… – начинаю я, голос дрожит, слезы жгут глаза, но она перебивает, почти кричит:

– Да нечего мне слушать! Ты — прошлое, скучная, уставшая, нудная баба! Он мне сам говорил, что с тобой сил не было терпеть — реветь, жаловаться, цепляться! Так что сиди там со своими детьми, не лезь к нам, не порти жизнь! Он тебя видеть не хочет, поняла? Забудь его номер, не звони сюда больше, дура беременная!

Слова бьют меня в грудь, как кулак, я задыхаюсь, телефон дрожит в руке, пальцы леденеют, будто я держу кусок льда, а не пластик. Да как она смеет так говорить? Что я ей сделала? Я сижу на диване, ноги поджаты, воздух застревает в горле, но я сжимаю зубы, пытаюсь держать себя в руках.

– Слушай, может, сбавишь тон? – выдавливаю я, голос дрожит, но я стараюсь звучать тверже. – Я хочу поскорее разобраться с этим всем, а не выслушивать твою грязь. Это вообще не твой телефон, ты кто такая, чтобы мне тут хамить?

– А мне Владик разрешает им пользоваться, ясно тебе, корова старая? – огрызается она, я слышу, как она шмыгает носом, будто только что курила или плакала, но голос ее резкий, злой. – У нас с ним все общее, поняла?

Корова? Старая? Я опускаю глаза на свои руки, сжимаю их в кулаки — у меня никогда не было лишнего веса, ну разве что бока чуть округлились после рождения Лизы, но "корова"? А "старая" режет еще больнее — мне двадцать семь, а ей, судя по голосу и словам, куда меньше.

Значит, Влад ушел к молоденькой. Мысль впивается в мозг, как заноза, и я чувствую, как щеки горят от стыда и злости.

– Мне плевать, что вы там делите на двоих, хоть трусы одни носите, – бросаю я, голос дрожит, но я цепляюсь за гнев, чтобы не сломаться. – Мне нужно поговорить с Владом. Сейчас же.