Развод. Лжецы всегда возвращаются

9

В больнице пахнет вареными простынями, антисептиком и чем-то резиновым — воздух стерильный, тяжелый, как будто здесь нельзя чувствовать ничего, кроме страха. Я лежу под капельницей, белый потолок дрожит в ритме капель, что стекают по трубке в вену — медленно, будто издеваются надо мной.

Прошли сутки с того вечера, когда скорая увезла меня из дома, а я помню только, как лицо Оли мелькало над головой, как она сжимала мне руку и кричала на фельдшера:

– Вы чего за руки ее так хватаете?! Она беременная!"

Потом — палата, холодный гель на животе, монитор с сердцебиением, тонкий звук, что бьется, как пульс — сердце малыша. Живое. Бьется.

Но угроза осталась, и я лежу, прикованная к этой кровати, сжимаю простыню, пока пальцы не ноют, а внутри все кричит — я чуть не потеряла его.

Врач — женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами — заходит утром, смотрит на меня поверх очков, голос строгий, но не злой:

– Екатерина, что ж вы не бережете так себя? Ладно себя, но малыш ваш в чем виноват? У вас истощение на нервной почве. Вам нужно полежать. Минимум дней пять, а то и все десять. Никаких лишних стрессов или движений. Ребенок в порядке, но риск еще есть. Сильный стресс, спазмы, переутомление — это вам не шутки.

– Я не могу, – шепчу я, голос хрипит, как будто я полночи плакала, хотя слез уже нет. – У меня дочь дома, ей пять. Кто с ней будет? Я одна…

– Найдите кого-то, – обрывает она, но смягчает тон. – Если встанете, потеряете ребенка. Решайте, что важнее.

Я киваю, но внутри паника — Лиза, кто ответ и заберет ее из садика? Кто сварит ей кашу? Кто скажет, что мама скоро вернется?

Я чуть не потеряла одного ребенка из-за этого звонка, из-за злых слов, которые до сих пор крутятся в голове, грозя свести с ума, и теперь не могу бросить Лизу.

Телефон лежит на тумбочке, экран потух, я тянусь к нему, пальцы дрожат, набираю Олю — она единственная, кто может вытащить меня из этой ямы. Гудки идут, я сжимаю простыню сильнее, жду.

– Да, Кать? – голос Оли усталый, но живой, на фоне слышу, как Лиза напевает про солнышко. – Ты как там? Как малыш?

– Оль, меня… на сохранении кладут, – шепчу я, горло сжимается, слезы жгут глаза. – Лиза… я не знаю, что делать, мне лежать надо, а у тебя работа и она…

– Стоп, не паникуй! – перебивает подруга, я слышу, как она хлопает дверцей шкафа. – Я взяла отгул. Лиза со мной, все нормально. Еще свекровь твоя, святая женщина, приехала утром, как узнала. Я ей рассказала — ну, почти все, без подробностей про ту шмару. Она в шоке, чуть не разревелась, но держится. Сказала: "Какая из меня бабушка, если даже не рядом в такой момент?" Сегодня заберет Лизу к себе, будет ей кашу варить, сказки читать, как ты хочешь. Так что не дергайся, лежи спокойно и отдыхай, поняла?

Я жмурюсь, слезы текут, я смахиваю их рукавом больничной рубашки — облегчение смешивается с виной.

– Нина Ивановна… ей нельзя волноваться, – шепчу я, голос дрожит. – Она же…

– Да ладно тебе, она сама настояла! – фыркает Оля, но в голосе тревога. – Сказала, что Лизу не бросит, будет с ней, пока тебя не выпишут. Я тоже буду на подхвате, если что. Ты мне так и не сказала — как ты там?

– Врач сказала, что истощения на нервной почве. Советует отлежаться дней пять-десять, – бормочу я, слезы душат, я сжимаю простыню сильнее. – Я чуть не потеряла… ребенка, Оль. Я в ужасе…

– Тихо, не реви! – голос ее строгий, но теплый. – Лежи, слушай врачей, не нервничай, слышишь? Мы с Лизкой справимся, свекруха в деле, все под контролем. Ты главное держись там, поняла? Я тебя навещу завтра, со своими делами только раскидаюсь.

– Спасибо… – шепчу я, связь обрывается, я кладу телефон, пальцы дрожат, но внутри чуть легче — Лиза не одна.

Через день Оля приезжает — врывается в палату с пакетом, в джинсах и растянутой футболке, волосы собраны в кривой пучок.

– Ну что, живая? – кивает она, ставит пакет на тумбочку, выгружает фрукты, влажные салфетки, контейнер с едой — пахнет курицей и картошкой. – Ты, главное, слушайся врачей. И не вздумай снова мать-героиню из себя строить, как тогда с этим звонком. Надо будет — сам наберет. ему же хуже затягивать бракоразводный процесс.

Сжимаю губы, глаза наполняются слезами, я отворачиваюсь к окну, где дождь стучит по стеклу.

– Я так испугалась, Оль, – шепчу я, голос ломается, я смахиваю слезы рукавом. – Правда… я подумала, что все. Что потеряю его…

– Знаю, – перебивает она мягко, садится на край кровати, гладит меня по плечу, рука теплая, тяжелая. – Но ты не потеряла его и не потеряешь. Слышишь? Мы рядом. Ты не одна, Кать.

Я киваю, всматриваюсь в стену — белую, пустую, как моя жизнь последние месяцы. Бессонные ночи, сломанная семья, дети, счета, развод, что завис в нигде. От Влада — ни слова, ни звонка, ни звука. Его молчание — как нож, что он воткнул и оставил ржаветь во мне.

Я шепчу про себя: "Прости, малыш. Я не уберегла. Больше не буду так глупо разрывать себя. Обещаю".

Дни тянутся — белые стены, запах лекарств, шаги медсестер в коридоре. Врачи заходят, проверяют, говорят: "Не нервничать, лежать, все будет в порядке". Но я в ужасе — каждую ночь просыпаюсь от кошмаров, где я теряю ребенка, где Лиза зовет меня, а я не могу встать. На третий день я беру телефон, пальцы дрожат, открываю чат с Александром — надо попросить отсрочку по проекту.

Пишу: "Здравствуйте, Александр. Извините, что не выходила на связь. У меня… кое-что случилось. Не знаю, успею ли сдать правки вовремя. Простите."

Отправляю, жду, сердце колотится. Через пять минут — ответ: "Кое-что — это что? Вы в порядке, Екатерина?"

Я сжимаю губы, медлить не хочу, прятаться за вежливостью — тоже. Пишу как есть: "Угроза выкидыша. Я в больнице. С дочкой помогает подруга и свекровь. Просто не хотела вас подводить."

Секунды тишины, потом: "В какой вы больнице? Я приеду. Скажете, что привезти?"

Я замираю, пальцы дрожат: "Не нужно, правда. Все нормально. Я просто…"