Развод на Пенсии: Начать жизнь с Нуля

Глава 1. Горячий асфальт

Запах плавящегося битума просочился сквозь щели старой деревянной рамы еще ранним утром, а к полудню окончательно вытеснил из театральной кассы привычный аромат бумажной пыли и старых программок. Июль в этом году выдался безжалостным. Маленький настольный вентилятор, купленный Витя еще лет пять назад, натужно гудел, гоняя по тесному помещению густой, раскаленный воздух.

Я сидела за стеклом, методично отсчитывая сдачу сухонькой пенсионерке, которая уже минут десять придирчиво выбирала места на вечерний спектакль.

- Понимаете, у меня давление, - жаловалась она, постукивая по стеклу узловатым пальцем. - Мне бы поближе к проходу, но чтобы не дуло. И чтобы видно было лица. Вы же понимаете?

- Понимаю, - ровно ответила я, пододвигая к ней билеты на седьмой ряд. - Здесь будет удобно. Возле колонны сквозняков нет, а акустика прекрасная. С вас четыреста пятьдесят рублей.

Пока женщина долго и мучительно выуживала мелочь из дерматинового кошелька, я позволила себе небольшую вольность. Под столом, скрытая от посторонних глаз глухой панелью, я стянула с ног тесные бежевые туфли-лодочки. К обеду ступни всегда отекали так, что кожа натягивалась, готовясь лопнуть. Я с наслаждением поставила горячие пятки на спасительно прохладный линолеум, вытянула пальцы и тихо выдохнула. Тридцать лет работы в кассе научили меня ценить такие крошечные, незаметные моменты облегчения.

Пенсионерка забрала билеты, сгребла сдачу и медленно отошла от окошка. Наступило короткое затишье.

Я повернула голову к окну. Отсюда, из моего стеклянного укрытия, открывался отличный вид на Театральную площадь. Сейчас она напоминала растревоженный муравейник. Бригада дорожников укладывала свежий асфальт. Тяжелые желтые катки медленно ползли по черному, дымящемуся полотну, утрамбовывая горячую массу. Воздух над площадью дрожал и преломлялся от жара.

Среди оранжевых жилетов рабочих я сразу нашла взглядом своего мужа.

Виктор стоял у края тротуара, что-то громко втолковывая молодому водителю погрузчика. Даже издалека я видела, как потемнела на спине его плотная хлопковая спецовка. Он снял кепку, привычным, широким жестом вытер пот со лба тыльной стороной ладони и снова нахлобучил козырек на самые глаза. В этом простом, обыденном движении было столько знакомой, тяжеловесной надежности, что внутри у меня разлилось теплое, заземляющее спокойствие.

Мой Витя. Тридцать лет за ним, как за кирпичной стеной нашего дома. Да, мы не читали друг другу стихов под луной и давно не ездили на море. Зато в подвале ровными рядами стояли банки с малиновым вареньем, на зиму был заготовлен сахар, а прошлой осенью он сам, своими руками, перекрыл крышу на веранде. Мне скоро пятьдесят шесть, ему пятьдесят девять. Жизнь давно расписана на годы вперед, понятная, как старая чеховская пьеса, где все мизансцены выучены наизусть. И в этой предсказуемости была своя особая, взрослая красота.

Я потянулась к чашке с остывшим чаем, собираясь сделать глоток.

Звук разорвал густое марево площади внезапно. Это был резкий, хлесткий металлический лязг, перекрывший даже тяжелый гул работающей техники.

Я вздрогнула. Чай плеснул на столешницу.

За стеклом, словно в замедленной съемке, происходило страшное. Толстый стальной трос, натянутый между трактором и тяжелой платформой, лопнул. Его конец со свистом взметнулся в воздух и с глухим, страшным ударом хлестнул Виктора по ноге, чуть ниже колена.

Муж взмахнул руками, попытался удержать равновесие, но крупное, тяжелое тело подвело его. Он рухнул навзничь, тяжело ударившись спиной прямо о свежий, еще парящий слой только что уложенного черного асфальта.

Вокруг него мгновенно остановилась работа. Кто-то закричал.

Мое дыхание остановилось. Пальцы, державшие в этот момент горсть десятирублевых монет для сдачи, разжались. Мелочь со звоном брызнула по столу, покатилась на пол, но я этого почти не услышала. Тридцатилетний рефлекс материально ответственного работника сработал быстрее осознания: я судорожно захлопнула ящик кассового аппарата, повернула ключ, схватила картонку с надписью «Технический перерыв» и прилепила ее к стеклу.

Я выскочила из-за стола, толкнула тяжелую боковую дверь и выбежала на улицу через служебный вход. Мозг, охваченный животным страхом за мужа, начисто отрезал все второстепенное. То, что мои туфли остались стоять под столом, я поняла только тогда, когда распахнула уличную дверь и ступила на гранитное крыльцо. Но возвращаться было немыслимо.

Стена раскаленного воздуха ударила в лицо. Я сбежала по ступеням и бросилась через площадь.

Первые метры по старой, нагретой солнцем плитке дались легко. Но чем ближе я подбегала к зоне ремонта, тем невыносимее становилось. Я ступила на свежий битум. Он был мягким, почти жидким. Жар мгновенно прошил босые ступни, кожа начала гореть, липкая черная масса цеплялась за пальцы, замедляя шаг, словно я бежала в кошмарном сне, где ноги налиты свинцом.

- Витя! - выдохнула я, задыхаясь от едкого дыма и страха.

До него оставалось метров десять. Рабочие уже бежали к нему, размахивая руками. Я видела его лицо - бледное, покрытое крупными каплями пота, искаженное от боли. Он лежал на спине, тяжело дыша.

Я сделала еще один шаг, обжигая пятки, и тут произошло то, что навсегда разделило мою жизнь на до и после.

С другой стороны площади, из припаркованной служебной «Газели», выскочила женщина. Я знала ее в лицо. Ксения, диспетчер с их асфальтобетонного завода. Ей было чуть за сорок, крепкая, хваткая. Она привозила накладные.

Ксения бежала к Виктору так, как не бегают к простому бригадиру. Она не смотрела под ноги, не берегла свои светлые джинсы. Она с размаху рухнула на колени прямо в горячий мазут и грязь рядом с ним.

- Витя! Витенька! - ее крик разрезал шум площади.

В этом крике не было простого бабьего испуга за коллегу. В нем звучало глубокое, нутряное, животное право собственницы. Она приподняла его голову, прижала к своей груди, пачкая светлую ткань рубашки строительной пылью, и начала быстро, лихорадочно гладить его по лицу, по волосам, приговаривая что-то неразборчивое.