Развод. (не) Любимая жена

4

Фаина

Я стою у калитки, вцепившись в ручку, будто в спасательный круг. Лето. В воздухе — запах жасмина, прелой травы и чего-то домашнего. Вишня во дворе уже цвет отцвела, теперь только зелёные кисловатые ягоды да шелест листвы.

Наша дача. Та самая, где я провела детство, где на кухне всегда пахло дрожжевым тестом, а под подушкой прятались тайные дневники и слёзы.

Пальцы медленно поворачивают засов. Скрип калитки звучит, как трещина в тишине. Я захожу во двор, поправляя сумку на плече, и всё вокруг — как прежде. И в то же время — будто в первый раз.

— Мам? — зову я, проходя по дорожке к крыльцу.

Дверь открывается. На пороге — она. В фартуке, с заколотыми в пучок волосами, с тем самым выражением лица: немного удивлённая, немного настороженная.

— Ты чего такая?.. — спрашивает сразу, вглядываясь. — Что-то случилось?

Я сглатываю. Губы трясёт.

— Мам, можно я зайду?

— Конечно можно. Фая, ты чего… Бледная. Усталая. Не завтракала, что ли?

Я захожу в дом. Всё пахнет вареньем. И газом. И мамиными руками.

— Мам… Я... — Я сажусь на табурет, кладу ладони на колени, прижимаю друг к другу, как в детстве перед раскаянием. — Я приехала тебе сказать, что мы с Витей разводимся.

— Разводитесь?.. — переспрашивает мама, и в её голосе не было ни осуждения, ни удивления — только настороженное ожидание. Как будто она знала, что это когда-нибудь случится, но не хотела верить раньше времени.

Киваю головой, как китайский болванчик. С трудом сглатываю, чувствуя, как в горле поднимается что-то горячее и солёное.

Мама не отвечает сразу. Подходит к плите, наливает мне чашку чая, ставит рядом сахарницу. Привычные движения. Как будто мы не обсуждаем распад семьи, а просто говорим о погоде.

— А что случилось? — наконец спрашивает она, садясь напротив. — Он… что, кто-то есть?

— Да.

Мама вздыхает. Медленно, как будто через годы.

— Я помню, как сама жила с твоим отцом. Ты была маленькая, совсем. Он гулял налево и направо, а я, дура, думала: если молчать, если улыбаться, если варить борщи и стирать рубашки, всё наладится. Но все становилось только хуже. Дальше он начал жутко пить, а потом и руки протягивать, — вздыхает мама.

— Я этого не знала, — поднимаю на нее полные слез глаза. — Я помню, как ты плакала за ним, когда он от пневмонии умер.

— Плакала. Так положено было – плакать, — смотрит в окно. — На людях я плакала, а в душе чувствовала облегчение.

— Но я не чувствую облегчения, — всхлипываю. — Меня Витя не обижал. Он меня любил. И мне с ним хорошо было.

Мама смотрит на меня с тихим сочувствием. Не жалея, нет — она никогда не жалела. Но умела слушать так, что рядом с ней можно было душу наизнанку вывернуть.

—Значит это только тебе было хорошо, — повторяет она, будто пробует слова на вкус. — Не ему.

Я молчу. Опускаю глаза. Потому что, наверное, она права. Если мужчине хорошо в семье, он не будет идти и искать где ему будет еще лучше.

— Мамуль, мне так плохо, — говорю наконец. — Как будто нас с ним обрезали ножницами по живому. Я вою от боли, а он даже не заметил.

Мама тихо кивает. Руки её лежат на столе спокойно, без дрожи.

Я всхлипываю. Она двигает ко мне салфетку.

— А он… у него кто? Молодая небось?

— Не знаю. Я ее не видела, да и он ничего о ней не говорил.

— Мужчины часто путают любовь и благодарность. Им кажется, что, если ты их понимаешь, жалеешь, кормишь и заботишься — это всё заменяет чувства. А потом встречают тех, кому ничего не должны. И бегут.

Я сжимаюсь, как будто её слова — ледяной дождь. Правдивый, но холодный.

— Я боюсь, мам, — говорю почти шёпотом. — Я так сильно боюсь остаться одна. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что во мне больше ничего нет. Ни желания, ни сил.

Она накрывает мою ладонь своей.

— Фая, детка моя, ты же у меня недоношенной родилась. И я как никто знаю, какая ты у меня сильная.

Я опускаю взгляд. Руки на чашке — как лодки на волнах.

— Можно я останусь у тебя на пару дней?

— Конечно. Тут всегда есть место для тебя. И комната твоя стоит, как была.

Она встаёт, касается моей головы — лёгкое, родное прикосновение.

— А завтра, может, пойдём в лес. Я там черемшу видела. И пирог испечём. Тот, с творогом. Помнишь?

Я киваю.

— Мам, есть еще кое-что…

Она замолкает и внимательно смотрит на меня.

— Мам, я беременна.

Молчание. Густое, плотное.

— Ты уверена?

— У меня тест положительный. И УЗИ. Пять недель. Сердце бьётся.

Она прищуривается. Кивает медленно, будто ей нужно прожевать эти слова.

— От Виктора?

— Конечно.

— А он знает?

Я качаю головой.

— Ещё нет.

— А ты… хочешь этого ребёнка?

Я молчу. Смотрю в окно, где за стеклом ползёт июньское солнце, оставляя отблески на полу. А потом, через секунду, говорю:

— Я не знаю. Я боюсь. Но когда услышала это сердце… поняла, что он уже есть. Он уже со мной. Как будто всё остальное неважно.

Мама долго смотрит. Потом кладёт ладонь поверх моей. Сухая, тёплая, крепкая. Та самая, что вела меня через дорогу, заплетала косы, вытаскивала занозы.

— Знаешь, — говорит она негромко. — Я тебя родила в тридцать. Все пугали, мол, поздно. Старо родящая. А я тогда тоже боялась. Но потом посмотрела на тебя — и поняла, что ты и есть моё счастье. Не по плану, не вовремя, не по расписанию — но счастье.

Я всхлипываю. Пытаюсь вытереть слёзы ладонью, но она меня обнимает. Гладит по волосам, по спине, как когда-то, когда я падала с велосипеда или приходила домой с двойкой.

— Не бойся. Справимся. Ты не одна.

— Виктору сказала о беременности?

Я мотаю головой.

— Еще нет. И на знаю стоит ли говорить. Вдруг скажет — не его дело? У него же теперь, наверное, другая жизнь.

— А у тебя своя, — отвечает она тихо. — Ты уже не про него. Ты — про себя. Про то, что важно тебе. И про того, кто внутри тебя. Он же не виноват, что у вас так всё вышло.