Развод. (не) Любимая жена

15

Фаина

Я лежу, будто распластанная по койке, вцепившись взглядом в потолок, но краем глаза — всё вижу. Как Юнона выпрямляется. Как поправляет ворот пиджака. Как почти незаметно выдыхает, словно перед выступлением. На её лице появляется доброжелательная, лёгкая, даже чуть ласковая улыбка. Но глаза совсем не улыбаются.

— Захар, здравствуй, — говорит она мягко, почти ободряюще. — Как ты узнал, что я здесь?

Мужчина, тот самый — высокий, с тяжёлым взглядом, деловитый и чуть надменный, стоит у её кровати. Он не садится. Только бросает быстрый оценивающий взгляд в мою сторону.

— Неважно как. Почему ты мне не сказала? — голос ровный, но в нём напряжение как в розетке. — Почему я узнаю от твоей коллеги, что ты на сохранении? И… беременна?!

Юнона слегка склоняет голову, как будто извиняется. Ни капли защиты. Ни капли агрессии. Только вежливость и странная, пугающая покорность.

— Я не хотела тебя тревожить, Захар. У тебя же отпуск. Мальдивы, солнце, яхты. Я подумала… зачем портить тебе настроение такими новостями?

Я наблюдаю, как у неё, несмотря на спокойствие, дёргается мышца возле губы. Совсем немного, но я вижу. Я же рядом. Господи… что она с собой делает? Представить страшно, сколько сил она тратит на то, чтобы вот так непринуждённо разговаривать со своим бывшим мужем. Спина выпрямлена, пальцы сцеплены на коленях.

— Это не настроение, Юнона, — говорит он, уже жёстче. — Это ребёнок. Наш. И ты приняла решение молча?

— Я не принимала никакого решения, — всё так же тихо, спокойно. Она даже улыбается.

— Просто… ждала, пока всё подтвердится. Врачи, анализы. Сам ведь знаешь — в таком возрасте всё нестабильно. А потом… я думала, вернёшься — поговорим. Спокойно. Без криков. Все как ты любишь, — и вновь эта улыбка, а у меня мурашки по коже.

Он хмыкает. Руки в карманах. Губы сжаты.

— Ничего не меняется, — бросает он.

Юнона не отвечает. Только выпрямляется ещё чуть-чуть, поднимает подбородок. И улыбается. Эта улыбка… она пугает. Такая мягкая, ровная, беззащитная — но в ней столько силы, что хочется отвернуться.

— Захар, мы с тобой разошлись друзьями. Давай дальше придерживаться данного формата отношений, в том числе и общения. Уже поздно… и в палате мы не одни… поэтому попрошу тебя сейчас уйти. А завтра созвонимся и обо все спокойно поговорим.

Он будто остолбеневает от её слов. Он не ожидал отказа. Не от неё. Не в таком тоне — ровном как доска сёрфингиста, вежливом, но окончательном, как приговор пожизненного заключения.

— Ты выгоняешь меня? — спрашивает он сдержанно, но жестко.

— Я прошу, — поправляет она. — Понимаю, что для тебя это неожиданность. Но давай всё обсудим без свидетелей. Я устала. У меня давление. И, если ты правда хочешь разговора, — завтра.

Захар резко выдыхает. Поворачивается ко мне, как будто только сейчас вспомнил, что я здесь, и я сразу отвожу взгляд, делая вид, что изучаю трещинку на потолке. Даже дышать стараюсь потише. Атмосфера такая, что любое движение — как камешек в гладкую воду: разойдутся круги, взорвётся тишина.

— Ладно, — бурчит он. — Конечно, отдыхай.

Юнона чуть наклоняет голову. Не соглашается. Не возражает. Просто — констатирует:

— До завтра.

Он разворачивается резко, сдавленно. Дверь закрывается за ним сухо, беззвучно. Только щёлк замка, словно последнее слово.

Палата будто выдыхает. Я — вместе с ней. Долго молчу, не решаясь повернуться. Потом медленно перевожу взгляд на Юнону.

Она стоит в той же позе. И глаза ее моргают часто-часто. Юнона поворачивает голову ко мне и по взгляду я вижу, что она сейчас просто взорвется от сдерживаемого внутри крика.

Я поднимаюсь на локте, тянусь к тумбочке, наливаю ей стакан воды. Молча протягиваю. Она берёт. Пальцы холодные, как лёд. Дрожащие.

Юнона слабо усмехается. Но усмешка тут же сбивается — губа дёргается, подбородок чуть подрагивает.

— Тшшш, — тихо говорю я. — Спокойно… выдыхай…

— Мы остались друзьями, — шепчет она.

Вижу я, какими вы друзьями остались… бедная. Мне становится ее безумно жаль в этой ситуации.

Она делает глоток воды. Потом ещё. Опускает стакан. Смотрит в точку на стене.

В этот момент она кажется до ужаса одинокой. Уставшей. Но при этом — такой собранной, такой правильной, что мне хочется или обнять её, или закричать вместе с ней.

Я не выдерживаю. Тихо, почти шёпотом, говорю:

— Ты такая сильная. Я бы так не смогла.

Она моргает. Медленно поворачивает ко мне голову. В глазах удивление. Как будто она забыла, что её вообще можно так воспринимать. Сильной. Не странной, не холодной, не «слишком спокойной». А сильной.

— Это так тяжело, — шепчет она, чуть осев голосом.

Я киваю.

— Мне даже страшно представить насколько. Я бы, наверное, уже орала, швырялась подушками, бегала по коридору и звонила маме. А ты…

Она прикрывает глаза. Медленно. Несколько секунд молчит. Потом тихо, с какой-то растерянной хрипотцой говорит:

— Мне кажется, если я хоть на секунду дам себе слабину — я просто…умру. Утону в океане своих слез.

Я чувствую, как горло сжимает. Очень хочется сказать что-то правильное. Но правильных слов нет.

Потом она кладёт руку на живот, чуть гладит его, словно прощупывая: здесь ли всё, цело ли.

И в эту ночь, в этой палате, где пахнет лекарствами, тихим страхом и надеждой, две женщины лежат на соседних койках и молчат. Потому что иногда — молчание лучше любого разговора. Особенно, если в этом молчании — понимание.