Развод (не) по плану

Глава 16: Шоу "притворись моей бывшей".

— Они тебя снотворным опаивали и в твоей квартире… ну, это самое, короче. Я их переписку нашла и… В общем, на, держи. Лучше тебе это самому прочитать. Они ждут, пока ты умрешь, чтобы Снежа квартиру получила в наследство.

Я произношу это как будто не своим голосом. Он звучит глухо, ниже обычного, будто доносится из-под воды. Слова выходят не сразу, с запинками, словно застревают где-то в горле и царапают его изнутри. Каждое — тяжелое, неуклюжее, чужое. Я сама не до конца верю, что произношу это вслух. Что эти слова вообще могут существовать в реальности, а не быть частью кошмарного сна, от которого вот-вот проснешься в холодном поту.

Папа смотрит на меня внимательно. Очень внимательно. Не моргая. Так смотрят на человека, который только что сказал что-то невозможное, абсурдное, выходящее за рамки логики и здравого смысла. Как будто пытается понять, шучу я или нет. Или проверяет, не сошла ли я с ума окончательно.

Мне становится очень неуютно под этим взглядом. В груди неприятно тянет, будто кто-то медленно сжимает сердце в кулаке. Хочется отвести глаза, спрятаться, сделать вид, что я пошутила, что это какая-то дурацкая ошибка. Но я не могу. Потому что это правда. Страшная, мерзкая, неотвратимая.

Папа все же просит принести ему очки.

Я поднимаюсь медленно, словно ноги налиты свинцом. Колени слегка подгибаются, и я ловлю себя на мысли, что если сейчас кто-то меня толкнет, я просто сяду на пол. Иду за очками, чувствуя, как колотится сердце, отдаваясь гулом в ушах. В голове мелькает навязчивая мысль: а вдруг ему станет плохо?
А вдруг это слишком?
А вдруг я сделала ошибку, сказав ему все вот так — разом, без подготовки?

Я возвращаюсь, подаю очки, и он надевает их не сразу — сначала долго смотрит на них, будто собирается с силами или откладывает неизбежное. Потом аккуратно водружает на нос и углубляется в «чтиво».

Он смотрит в экран моего телефона с глубоко серьезным выражением лица. Это не удивление. Не шок. Не слёзы.
Это какая-то тяжелая, каменная сосредоточенность, от которой становится еще страшнее.

Единственное, что выражает его лицо — хмурость. Губы поджаты в тонкую линию, брови сведены к переносице, морщины становятся резче, глубже, будто прорезаются прямо на глазах. Он не перелистывает быстро. Он читает медленно, вдумчиво. Вчитывается. Возвращается назад, перечитывает одни и те же строки. Иногда задерживается на одном месте дольше, чем на остальных, словно не верит написанному.

Так и застывает примерно на час.

Я сижу рядом и почти не дышу. Считаю вдохи, чтобы не сорваться, не начать плакать или говорить лишнее. Смотрю то на него, то на Мишу, который возится с игрушкой на ковре, не понимая, что прямо сейчас рушится мир его деда — и мой тоже.

Когда папа заканчивает, он отдает без слов мне телефон. Просто протягивает его, даже не глядя на экран. Снимает очки, аккуратно кладёт их рядом, как всегда — линзами вверх. И с трудом, опираясь на трость, поднимается.

Ни слова. Ни вздоха. Ни комментария.

И уходит в ванную.

Я не тороплю.

Я понимаю, как это тяжело. Мне самой понадобилось больше двенадцати часов, чтобы все это осознать. Двенадцать часов, в течение которых я то сидела, уставившись в одну точку, то механически кормила Мишу, то ловила себя на том, что просто смотрю в стену и не могу ни заплакать, ни закричать.

Я, когда увидела, что Артем и Снежа обсуждали, у меня волосы на теле встали дыбом. Буквально. Кожа покрылась мурашками, будто меня облили ледяной водой, и она тут же впиталась под кожу.

Такие слова как «да когда он уже сдохнет», «подожди, еще немного и квартира станет твоей», «он уснул, заходи» и еще много подобного кого хочешь расстроит.

И это еще мягко сказано.

Это не какие-то левые люди. Не чужие. Это родная дочь такое пишет о папе. Любовнику. Человеку, которому доверяла, которому помогала, которого считала семьёй.

Они занимаются дележкой папиной квартиры, хотя папа еще жив! Это даже не подлость — это что-то за гранью человеческого.
При том, что папа никогда ничего не жалел для Снежи. Всегда помогал и деньгами, и делом. Закрывал ее долги, поддерживал, вытаскивал, когда ей было тяжело, даже в ущерб себе.

Мне даже кажется, что Раиса сюда ездит только потому, что тоже надеется урвать кусочек наследства. Ну, или чтобы убедиться, что я в последний момент не переубежу отца.

Потому что по завещанию квартира папы достается именно Снеже. Все об этом знают. Это не тайна.

Папа даже как-то говорил со мной на эту тему. Спрашивал, не обижусь ли я на такое его решение.

Ну а я что?

Я надеялась на то, что папа справится с болезнью, и квартира его мне не понадобится. У меня в тот момент уже была семья и дом. А у Снежи не было ничего. Только работа и шаткая уверенность в завтрашнем дне.

Вот отец и подумал, что будет неплохо, если он поможет именно Снеже. Потому что на зарплату Раисы мать вряд ли бы смогла толком помочь Снеже. Раиса и сама жила в аренде всю жизнь, перебиваясь от одного варианта к другому.

Так, может, Раиса действительно рассчитывала на кусок этой квартиры?

Потому что Снежа точно на нее рассчитывала. Так рассчитывала, что терпячки не хватало, и она часто нылась Артему в переписках, не стесняясь формулировок.