Развод. Не твоя вещь, право на свободу

Глава 1

Ключ в замке повернулся ровно в 19:15. Я вздрогнула, хотя ждала этого звука последние сорок минут. На плите томилось жаркое — Антон любил, чтобы картошка прямо таяла, а мясо было зажаристым, но не сухим. Если не угадать с корочкой, он не станет орать. Нет. Он просто посмотрит на меня этим своим сытым, разочарованным взглядом и тихо скажет: «Опять перевела продукты, Ксюш. Забыла, кто на них зарабатывает?»

Я быстро вытерла руки о фартук, поправила волосы перед зеркалом в прихожей. Из стекла на меня смотрела бледная двадцатисемилетняя женщина с потухшими глазами. Где та девчонка с параллельного класса, которая хохотала на всю улицу, красила волосы в безумный рыжий цвет и мечтала стать дизайнером? Стерлась. Исчезла под слоями чужого «надо» и «ты обязана быть благодарной».

А ведь когда-то всё было совсем по-другому.

Я до сих пор помню наш одиннадцатый класс. Антошка тогда был совсем другим — худым, немного неловким, с вечно растрёпанным вихром. Он караулил меня у школьного крыльца, пряча под курткой единственную розу, купленную на сэкономленные от обедов деньги. Моя первая любовь. Самая чистая, самая искренняя. Мы целовались за гаражами, прячась от учителей, и обещали друг другу, что никогда не расстанемся.

Но после школы жизнь нас развела. Я уехала учиться в областной центр, он — в столицу. Потом в моей жизни случился ад: авария, в которой погибли мои родители. Я осталась совсем одна. Комнату в коммуналке, оставшуюся от мамы, пришлось продать, чтобы закрыть долги за её прерванное лечение. Мне пришлось бросить учёбу и вернуться в наш родной тихий городок — просто потому, что здесь жизнь стоила дешевле, а на руках у меня не было ни рубля.

И именно здесь, на пыльной автобусной остановке у автовокзала, мы встретились снова. Спустя пять лет.

Антон возмужал, раздался в плечах, устроился в хорошую фирму. Когда он увидел меня — похудевшую, заплаканную, с одним чемоданом в руках, — в его глазах вспыхнуло то самое, школьное тепло. Он обнял меня так крепко, что хрустнули рёбра, и прошептал: «Ксюшка, маленькая моя… Больше я тебя не отпущу. Я твоя семья теперь. Тебе никто больше не нужен».

Я поверила. Господи, как же сильно я хотела тогда поверить, что этот кошмар одиночества закончился! Мы поженились через два месяца. Антон настоял, чтобы я не искала работу: «Зачем тебе копейки в этих конторах терять? Ты настрадалась, отдыхай, занимайся домом. Я сам нас обеспечу, ты же будущая мать».

Но ребёнок всё не получался. А Антон… Антон начал меняться. Не сразу. Сначала это были «заботливые» замечания: «Зачем тебе краситься в магазин, Ксюш? Для кого?», потом — «Твои школьные подруги — пустышки, не общайся с ними, они тебе завидуют». Шаг за шагом он отрезал меня от мира, пока я не поймала себя на мысли, что у меня на карте триста рублей, которые он скинул «на молоко», и ни одной живой души, которой я могла бы позвонить. Мой ласковый школьный Антошка превратился в холодного, расчетливого хозяина.

— Привет, Тош, — я улыбнулась, открывая дверь и отгоняя воспоминания.

Он вошел, неся в руках тяжелый кожаный портфель. Обычный успешный мужчина, подтянутый, в хорошем сером пальто. На работе его считали душой компании и надежным руководителем.

Он не поцеловал меня. Просто подставил щеку, одновременно разуваясь. И именно в этот момент я почувствовала его.

Запах.

Это был не парфюм. Парфюм можно списать на случайное объятие при встрече с коллегой. Это был густой, сладковатый запах детского стирального порошка и нагретой утюгом детской фланели. Запах, который ни с чем не перепутаешь. Так пахнет в домах, где есть младенцы. А еще от рукава его пальто пахло чужими, приторно-сладкими духами с нотками ванили. Антон такие всегда называл «дешёвой химозой».

— Что-то случилось? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри всё начинает медленно покрываться ледяной коркой.

— Устал, — коротко бросил он, проходя в ванную. — На работе завал. Насыпь мне поесть. И, Ксюш… зайди потом в зал. Надо поговорить.

Слово «поговорить» в нашем доме никогда не предвещало ничего хорошего. Обычно после него следовал разбор моих «ошибок».

Я механически накладывала жаркое в тарелку. Руки дрожали так, что ложка стучала о край фарфора. «Успокойся. Тебе кажется. Ты сама себя накручиваешь от безделья», — зазвучал в голове его привычный, вкрадчивый голос.

Я принесла тарелку в зал. Антон сидел на диване, ослабив галстук. Он ел молча, сосредоточенно. Я стояла обняв себя за плечи. Казалось, что если я отпущу руки, то просто рухну на пол.

— Садись, чего стоишь как неродная, — Антон отодвинул пустую тарелку и вытер губы салфеткой. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. — В общем, Ксюш. Тянуть дальше нет смысла, ты взрослая девочка, поймешь. У меня есть женщина. Уже два года.

Воздух в комнате резко закончился. Я открыла рот, но смогла издать лишь тихий хрип. Два года. Из наших четырёх лет брака — половину времени он жил на две семьи. Тот самый мальчик, который когда-то плакал, если я не отвечала на его записки.

— Её зовут Ирина, — продолжал муж тем же тоном, каким зачитывал квартальные отчеты. — И четыре месяца назад она родила мне сына. Антошку. В честь меня назвали.

— Сын… — эхом отозвалась я. Сердце ухнуло куда-то вниз. — У тебя есть сын?

— Да. Настоящий, здоровый пацан. Моя кровь, — в его глазах впервые за вечер блеснула гордость. И тут же угасла, сменившись жестким прагматизмом. — В общем, к чему я это. Ирине тяжело одной в съемной однушке. Ребенок капризный. Ей нужна помощь. Да и мальчик должен расти с отцом, я так считаю.

Я смотрела на мужа и не узнавала его. Человек, с которым я делила постель, сейчас ломал мою жизнь с легкой полуулыбкой.

— Ты… ты уходишь к ней? — собственный голос показался мне чужим, сорванным. В глубине души, сквозь дикую боль, промелькнула трусливая, унизительная мысль: «Куда я пойду? Мне некуда идти!»

Антон усмехнулся. Мягко так, покровительственно.