Развод. Недостойная жена

Глава 1

— Ты не достойна моего сына! Говорила ему, что не родишь ему наследника, — швыряет меня на ступени двора свекровь.

Острая боль пронзает колени, когда они встречаются с холодным камнем. Ладони скребут по шершавой поверхности ступеней, и я чувствую, как кожа лопается, оставляя красные следы. Металлический привкус крови во рту от того, что прикусила язык при падении.

— Проваливай отсюда и выводок свой прихвати!

В ушах стоит оглушительный шум, словно водопад обрушился на голову. Сердце колотится так бешено, что кажется — вот-вот разорвется.

Что происходит? Почему сейчас? Что я сделала не так? Мысли мечутся в голове, как испуганные птицы в клетке.

Я лежу, распластавшись на ступенях особняка, и не могу поверить в реальность происходящего. Ведь только пару часов назад мы мирно ужинали, обсуждали школьные дела девочек. Свекровь даже похвалила Мадину за хорошие оценки. Что могло так кардинально измениться?

Может, это кошмар? Сейчас проснусь в своей постели, и все будет как прежде...

— Где эти негодницы? — голос свекрови разрывает воздух, как удар кнута по натянутой струне.

Ее лицо искажено такой яростью, что я с трудом узнаю в этой женщине ту, которая еще недавно читала Сабине сказки на ночь. Глаза горят холодным огнем презрения, а губы сжаты в тонкую линию, отчего лицо кажется каменной маской.

С огромным усилием поднимаюсь со ступеней. Ноги дрожат мелкой дрожью, колени подгибаются. Теплые капли крови стекают по ладоням, оставляя соленый вкус, когда я инстинктивно подношу руку ко рту.

— Мама, я не понимаю... — голос звучит хрипло, словно я кричала целый день. — Что происходит? За что вы...

— Не смей называть меня мама! — она спускается ко мне на ступеньку ниже, и от ее присутствия я чувствую себя крошечной, незначительной.

Экономка Фатима замирает у массивной входной двери, ее руки нервно теребят белый фартук. По ее лицу читается внутренняя борьба, желание броситься мне на помощь и страх перед гневом хозяйки дома.

— Но почему вдруг? — я делаю шаг назад, инстинктивно уходя от исходящей от нее агрессии. — Мы же... я же... пятнадцать лет в этой семье...

— Пятнадцать лет ошибки! — свекровь ниже меня по росту, но такое ощущение, что возвышается надо мной, как грозная тень. — Пятнадцать лет я терпела твое присутствие в моем доме, надеялась, что ты хоть раз, хоть раз порадуешь моего сына!

Порадую? А разве девочки не радость? Разве счастливый смех дочерей не делает Адилхана счастливым?

— Но ведь дочери... они же ваши внучки... — пытаюсь возразить, но голос срывается.

— Внучки? — горький смех вырывается из ее горла, как карканье вороны. — Три девчонки! Три никому не нужные девчонки! А где наследник? Где продолжатель рода?

Каждое слово ударяет по сердцу, как молот по наковальне. Пульс в висках бьется так сильно, что кажется — вены вот-вот лопнут. Перед глазами плывут черные круги.

— Ты обрекла моего единственного сына на безродность! — продолжает она, размахивая руками. — Он последний мужчина в нашем роду, а ты... ты дала ему только этих... девчонок!

Как она может так говорить о собственных внучках? О детях, которых целовала на ночь, для которых покупала подарки?*

— Адилхан любит дочерей, — шепчу, пытаясь найти опору в этой мысли. — Он никогда не говорил, что недоволен...

— Конечно, не говорил! — она всплескивает руками. — Адилхан слишком мягкосердечный! Он жалеет тебя, как жалеют калек на дороге!