Развод. Недостойная жена

1.1

Эти слова бьют больнее физической боли.

Жалость... значит, не любовь, а жалость? Неужели все эти годы он просто терпел меня?

— Это неправда, — качаю головой, не желая верить. — Мы счастливы...

— Счастливы? — голос свекрови повышается до крика. — Какое счастье в доме без наследника? Какая радость от женщины, которая не может дать сыну то, что ему нужно?

Фатима тихо всхлипывает у двери, прижимая ладонь ко рту. Ее глаза полны сочувствия, но она не смеет вмешаться.

— Фатима! — рявкает свекровь, резко поворачиваясь к экономке. — Ты что стоишь? Неси их вещи! Быстро!

— Гульжан-ханым, — голос Фатимы дрожит, — может быть, стоит дождаться хозяина? Он ведь скоро...

— Хозяин уехал по срочным делам и вернется нескоро! — жестко перебивает ее свекровь. — А я хозяйка в этом доме! И я больше не потерплю здесь этих... паразитов!

Паразитов... Она называет нас паразитами. Меня и детей.

— И вызывай такси! — добавляет она, жестоко улыбаясь. — Чтобы через полчаса этих... — взгляд скользит по мне с отвращением, — здесь не было!

Фатима всхлипывает громче и, не смея возражать, скрывается в глубине дома. Звук ее быстрых шагов по мраморному полу эхом отдается в моей груди.

Свекровь подходит ко мне вплотную. Дорогие французские духи смешиваются с запахом ее ярости — едким, удушливым. Ее пальцы с безупречным маникюром впиваются в мой локоть, сжимают так, что я невольно вскрикиваю.

— Больно? — шипит она, наклоняясь к самому моему лицу. — А моему сыну не больно? Ему не больно жить с женщиной, которая опозорила его перед всем родом?

Боль в руке острая, пульсирующая. Ногти впиваются в кожу, и я чувствую, как под ними остаются полумесяцы кровоточащих царапин.

— Опозорила? — не понимаю я. — Но как...

— Слушай меня внимательно, — дыхание обжигает мою щеку. — Если ты хоть раз попытаешься просить моего сына вернуть тебя...

Вернуть... Значит, это навсегда. Это не временная ссора, не гнев, который пройдет к утру.

— Если хоть словом заикнешься о возвращении, — продолжает она, все сильнее сжимая мою руку, — клянусь могилами предков, ты больше никогда не увидишь своих драгоценных дочурок!

Слезы сами текут по щекам, от боли в руке, от ужаса ее слов, от понимания полной беспомощности.

— Вы не можете... — хрипло шепчу, — это мои дети... они мне дороже жизни...

— Могу! — глаза сверкают торжеством. — У меня достаточно связей с нужными людьми, чтобы доказать, что ты неблагонадежная мать!

— Что... что вы имеете в виду?

— Что пьешь! — каждое слово, как пощечина. — Что изменяешь мужу! Что бьешь детей! Что бездумно растрачиваешь деньги!

— Это чудовищная ложь! — пытаюсь вырваться, но ее хватка только крепнет.

— А кто поверит? — зло и с торжеством усмехается она. — Тебе нищенке без связей и денег? Или мне уважаемой женщине из влиятельной семьи Макашевых?

Макашевы... Да, этой фамилии действительно достаточно, чтобы любые двери открывались.

Мир начинает кружиться. В желудке поднимается тошнота, а ноги становятся ватными. Кажется, что земля уходит из-под ног.

В этот момент из дома доносится знакомый топот детских ножек. Легкий и стремительный. Входная дверь с резным орнаментом распахивается, и на пороге появляются мои девочки.

Мадина, моя серьезная девятилетняя дочь, первой замечает, что происходит что-то неладное. Ее большие карие глаза широко распахиваются от испуга.

— Мама? — голос дрожит от тревоги. — Мама, что случилось? — и бросается ко мне.

Семилетняя Милана с светлыми кудряшками цепляется за дверной косяк, не решаясь выйти на улицу. Ее обычно веселое личико омрачено беспокойством.

— Мамочка, почему ты плачешь? — спрашивает она тоненьким голоском.

А моя малышка Сабина уже несется ко мне, не замечая никого вокруг.

— Мама, — слезы уже застилают ее глаза и она тянет свои ручки ко мне.

— Опять разнылись твои дочери, — едко вставляет свекровь...