Развод. Недостойная жена

1.2

— Опять разнылись твои дочери, — едко вставляет свекровь, которую я все время брака почтительно называла мамой.

Как она может быть такой жесткой?

Сабине всего шесть лет, сразу начинает хныкать. Она всегда чувствует мое настроение, как маленький барометр эмоций.

— Ничего страшного, доченьки, — стараюсь улыбнуться, но губы дрожат так сильно, что улыбка получается кривой, жалкой. — Все хорошо... мамочка просто... просто устала немного.

Как объяснить им? Как сказать, что их выгоняют из дома? Что бабушка, которая еще недавно проявила сказочную мягкость, теперь смотрит на них как на врагов?

Свекровь отпускает мой локоть, на коже остаются красные отметины от ее пальцев. Она отступает на шаг, но лицо остается каменным, безжалостным.

— Вот они, — говорит она, окидывая девочек таким взглядом, словно видит перед собой не внучек, а незваных гостей. — Плоды твоего позора. Три бесполезные девчонки вместо одного наследника.

— Как вы можете... — выходит слишком сипло, хотя я хочу закричать и защитить своих детей, — они ваши внучки. Ваша кровь…

— Женская кровь! — презрительно фыркает она. — Что толку от женской крови? Кто продолжит род? Кто понесет фамилию дальше?

Мадина нахмуривается, пытаясь понять, почему то, что она девочка, вдруг стало чем-то плохим. Милана прячется за старшую сестру, а Сабина начинает плакать громче.

— Прекратите, пожалуйста, — выдавливаю из себя, чувствуя как паника накрывает с головой.

— А что ты мне сделаешь? — усмехается свекровь, и эта улыбка напоминает оскал хищника. — Ты здесь никто! Пустое место! Я терпела тебя только ради сына, но больше не намерена жертвовать его счастьем!

Его счастьем... А мы что — его несчастье? Неужели Адилхан действительно так думает?

В этот момент из глубины дома выходит Фатима, волоча за собой два больших кожаных чемодана. Слезы текут по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на загорелой коже.

— Простите меня, Латифа-ханым, — шепчет она, останавливаясь около меня и не поднимая глаз. — Велели... я не могу ослушаться... простите...

Ее голос срывается от рыданий. Фатима работает в этом доме уже десять лет, она видела, как росли мои девочки, помогала мне ухаживать за ними в болезнях.

Девочки замирают, увидев чемоданы. Детские глаза широко распахиваются от недоумения и страха.

— Мама, — голос Мадины становится совсем тихим, — это... это наши вещи?

— А мой розовый рюкзак там есть? — спрашивает Милана, и в ее голосе уже слышится паника.

Сабина начинает плакать еще громче, протягивая ко мне тоненькие ручки. Я беру ее на руки, и она сразу прижимается ко мне всем маленьким тельцем, ища защиты. Она прижимается ко мне, всхлипывая в плечо, а я глажу ее по темным кудряшкам.

— Все будет хорошо, моя малышка, — шепчу я, хотя сама едва сдерживаю слезы. — Все будет хорошо.

Но как может быть хорошо? Как объяснить детям, что их выгоняют из единственного дома, который они знают? Что их бабушка, которую они любили, теперь смотрит на них как на врагов?

— А папа? — спрашивает Мадина. — Где папа?

— Папа... папа в отъезде, — я чувствую, как комок в горле становится больше. — Но мы... мы увидимся с ним позже.

Свекровь фыркает:

— Не обманывай детей. Адилхан в отъезде по срочным делам, и когда вернется, он будет только рад, что я наконец очистила наш дом от балласта.