Развод. Недостойная жена

Глава 2

Балласт?

Как она может так говорить о нас?

— Но мы же семья... пятнадцать лет... — голос мой дрожит, словно осенний лист на ветру. Сердце бьется так часто, что кажется, вот-вот разорвется грудная клетка.

— Прекрати давить на жалость! — перебивает она, каждое слово отчеканивая, как приговор. Ее руки сжимаются в кулаки, костяшки пальцев белеют от напряжения. — Пятнадцать лет все ждем, что ты исправишься! А ты только девчонок плодишь!

Плодишь...

Всевышний, она говорит о моих дочерях, как о сорняках в саду. Как будто они не люди, а помеха.

Мадина резко поднимает голову, ее детское лицо искажается болью от непонятных, но жестоких слов бабушки. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию, точная копия отцовского выражения, когда он сердится.

— Бабушка, — говорит она тихо, но в голосе слышится стальная нотка, — а что плохого в том, что мы девочки?

Милана инстинктивно прячется за старшую сестру, ее маленькие пальчики сжимают край Мадининой кофточки. Глаза широко распахнуты, полны слез, которые вот-вот прольются.

А Сабина... моя крошка рыдает все громче, прижимаясь ко мне всем маленьким тельцем. Ее слезы мокрые и горячие на моей шее.

Свекровь окидывает внучек таким взглядом, словно видит перед собой назойливых насекомых.

— Что плохого? — повторяет она с презрением в глазах. — То, что от вас никакого толку! Кто продолжит род Макашевых? Кто понесет фамилию дальше?

— Мама, — я делаю шаг вперед, чувствую, как холодный вечерний воздух обжигает разбитые ладони, — дети слышат... пожалуйста...

— Пусть слышат правду! — рявкает она. — Пусть знают, какой позор принесла им мать!

Фатима ставит тяжелые кожаные чемоданы на гравий с глухим стуком и нервными пальцами достает телефон. Экран ярко светится в сумерках.

— Такси... такси уже едет, — заикается она, — минут через десять будет.

Слова "такси" падают на меня, как камни.

Значит, это действительно происходит. Это не кошмар, не припадок гнева, который пройдет к утру.

— Мамочка, — всхлипывает Сабина, ее горячие слезы текут мне за воротник, — я не хочу никуда ехать... я хочу домой!

Каждое ее слово разрывает сердце на части. Я прижимаю дочь крепче, чувствую, как дрожат мои руки.

— Все будет хорошо, малышка, — шепчу, целуя ее в макушку, где пахнет детским шампунем и домашним теплом. — Все хорошо. Мама с тобой.

Как объяснить ей все происходящее.

Воспоминание всплывает так ярко, что перехватывает дыхание: два года назад Сабина заболела ангиной, и свекровь сама сидела у ее постели всю ночь, читая сказки и проверяя температуру. "Моя маленькая принцесса," — шептала она тогда, поправляя одеяло.

А теперь эта же женщина смотрит на внучку, как на врага.

— Бабуля, — Милана делает неуверенный шаг к свекрови, ее голосок дрожит от страха и надежды одновременно. Протягивает маленькую ладошку с растопыренными пальчиками. — Бабуля, мы будем хорошими девочками, правда-правда! Мы не будем шуметь, не будем баловаться...

Но свекровь резко отстраняется, почти отшатывается, как будто прикосновение любимой внучки может ее осквернить. Ее лицо искривляется от отвращения.

— Не смей ко мне прикасаться! — голос звенит от злости.

Милана замирает, рука все еще протянута в воздухе, а по щекам текут крупные слезы. Она не понимает, что случилось с любящей бабушкой, которая еще вчера относилась к ней спокойно.

— Уводи их, — бросает свекровь, поворачиваясь ко мне спиной. — Немедленно. Чтобы через пять минут тебя и их их здесь не должно быть!

Пять минут... За пять минут закончить пятнадцать лет жизни.

Я медленно спускаюсь со ступеней, держа рыдающую Сабину на руках. Каждый шаг отдается болью в разбитых коленях. Мадина и Милана идут рядом, вцепившись в мою юбку крепкими детскими пальчиками, словно боятся потерять и меня тоже.

Фатима поднимает чемоданы, и я слышу, как тяжело она дышит от волнения и слез.

— Мама, — Милана вдруг останавливается, поворачивает ко мне заплаканное личико и я тоже останавливаюсь, — а игрушки? А мой мишка Брауни? А кукла Сабины?

Сердце сжимается в кулак.

Мишка Брауни... Мы покупали его на первый день рождения Миланы, который она уже и не помнит. Но она так любит своего мишку, что мех уже потерся от объятий.

Я оборачиваюсь к свекрови, которая стоит на ступенях, как каменная статуя.

— Мама Гульжан, пожалуйста, — голос срывается от отчаяния, — позвольте взять хотя бы их игрушки... самые любимые...

— Ничего лишнего! — рявкает она, нервно взмахнув рукой. — В чемоданах только одежда, больше ничего нет в этом доме твоего!