Развод. Недостойная жена

Глава 9

– Латифа... что они с тобой сделали? – шепчет она, и ее голос дрожит, словно на ветру. – Твое лицо... твои руки...

И в этот момент плотина, сдерживавшая мои чувства, не выдерживает. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала перед детьми вырываются наружу неудержимым потоком.

Это не просто слезы, это рыдания, которые сотрясают все мое тело, словно землетрясение.

Каждый всхлип отдается болью в груди, каждый выдох словно последний.

Я с трудом удерживаю на руках Сабину, ее маленькое тельце, кажется, становится непомерно тяжелым.

Мои руки, мои бедные руки, исцарапанные и испачканные дорожной пылью, дрожат так сильно, что я боюсь уронить мою малышку.

– Все наладиться, дорогая. Дай мне Сабину, – мягко, но настойчиво говорит Алима, протягивая руки. – Пожалуйста, Латифа, ты не удержишь ее в таком состоянии.

– Я... я справлюсь, – выдавливаю я сквозь рыдания, но мой голос звучит чужим, надломленным, как треснувшая ваза. – Я... должна... заботиться...

– Позволь мне помочь, – настаивает Алима, и в ее глазах столько тепла и понимания, что я сдаюсь.

Сабина почти не просыпается, когда Алима бережно забирает ее из моих рук. Маленькая ручка дочери на мгновение хватается за мое платье, и этот невинный жест разбивает меня на части.

Даже во сне она цепляется за меня.

А что, если однажды она перестанет это делать? Что, если ее отец настроит ее против меня?

Алима прижимает спящего ребенка к груди с такой естественной заботой, словно держала ее тысячу раз. Движения моей младшей сестры плавные, уверенные, полные той материнской нежности, которая всегда жила в ее сердце, даже до рождения собственных детей.

– Иди сюда, дорогая, – говорит она, протягивая свободную руку. – Прости меня, пожалуйста... Если бы я только знала... Если бы ты сказала мне раньше...

Ее голос прерывается, и я вижу слезы в ее глазах.

Алима сейчас мой якорь, единственная связь с реальностью в этом бушующем море кошмара.

– Пойдем в дом, – продолжает она тише, нежнее. – Ты вся дрожишь, Латифа. Ты замерзла. И нам нужно осмотреть твои раны.

Раны...

Да, внешние раны можно залечить.

Эти разбитые колени, саднящие при каждом движении.

Ссадины на ладонях, которые я содрала, когда падала на дорогу перед домом свекрови. Глубокие царапины от ее ногтей на моей руке, которую она схватила с такой яростью, что прорвала кожу.

Но как залечить раны внутренние?

Те, что скрыты от посторонних глаз?

Те, что кровоточат сильнее, чем любая физическая травма?

Как заставить сердце перестать болеть? Как уговорить душу не плакать? Как собрать по кусочкам разбитую веру в человека, которому ты отдала всю себя без остатка?

Единственное, что у меня осталось это дети. Единственное, что имеет значение.

Я делаю шаг к Алиме, преодолевая свинцовую тяжесть в ногах. Потом еще один. И еще. Каждое движение как подвиг, каждый шаг как восхождение на крутую гору.

Перед глазами все плывет, словно я смотрю сквозь волны слез или туман раннего утра. Мир потерял четкость, потерял краски, остались только размытые силуэты и тени.

Я обнимаю себя за плечи, пытаясь согреться, но холод, который я чувствую, идет изнутри.

Это не тот холод, который можно прогнать огнем или теплым одеялом. Это леденящий холод одиночества и предательства, который проникает в самую душу.

– Вот так, хорошо, – ободряюще шепчет Алима, когда я упорно продолжаю идти за ней, как за светом маяка в бушующем море. – Еще немного, сестренка. Мы почти дошли.

Ее дом такой уютный, кажется таким теплым и приветливым, что воспоминания о моем собственном доме накрывают новой волной горечи и боли.

Наш дом с высоким крыльцом и резными ставнями, которые Адилхан сделал своими руками, потому что еще тогда маленькая Мадина однажды показала ему картинку в интернете. Тогда она сказала: Смотри, папа, какая красивая дверь. И мужу понравилось, он решил сделать похожий, но получилось еще красивее, чем на картинке. Тогда Мадина активно помогала отцу, носила ему молоток и спрашивала, а нужны ли гвозди.

Нам так хорошо тогда было.

А еще в нашем доме есть яблоневый сад, где мы часто завтракали в теплые дни. Кухня, где я каждое утро готовила его любимый завтрак: яйца, обжаренные с помидорами и кинзой, и крепкий черный чай.

Дом, который теперь потерян для меня.

Дом, в который мне запрещено возвращаться. Дом, где осталась половина моей души.

Я переступаю порог дома Алимы, словно вхожу в новую, неизведанную жизнь, хотя я была уже у нее в гостях.

Сажусь на низкий пуфик у входа и застываю, глядя в одну точку. На узор ковра, где красные и синие нити переплетаются в сложный узор, как судьбы людей.

Мир для меня теперь лишен всяких красок и звуков.

В голове пустота, словно кто-то взял и стер все мысли, оставив только тупую, ноющую боль.

Время остановилось, или, может быть, это я остановилась, а время продолжает свой бег, равнодушное к человеческим страданиям.

– Латифа, дорогая, – голос Алимы доносится словно издалека, хотя она стоит рядом, положив руку мне на плечо. – Тебе надо прилечь. Ты едва держишься на ногах.

Я отстраненно смотрю на сестру, безмолвно соглашаясь с ее словами.

Она помогает мне встать, и я опираюсь на ее руку, чувствуя, как важно мне сейчас это прикосновение. Прикосновение родного человека, доказательство того, что я все еще существую, что я не одна в этом холодном, жестоком мире.

– Вот сюда, – мягко направляет меня Алима в маленькую гостевую комнату, где стоит кровать с пестрым лоскутным одеялом. – Садись, дорогая... вот так. Не волнуйся, Сабина спит с сестрами в отдельной комнате. Старшие поели, все хорошо.

Я опускаюсь на край кровати, чувствуя, как она прогибается под моим весом. Простыни пахнут лавандой.

– Выпей немного чаю, – говорит она, подавая мне чашку с горячим напитком, который пахнет мятой и медом. – Это поможет тебе согреться.