Развод. Никогда не прощу!

2

— Ксюш, — вдруг раздаётся спокойный голос Кати. — А хочешь, покажу фокус?

Катя.

Я поворачиваю голову и смотрю на неё. Она перехватывает внимание дочери одним движением, берёт салфетку, и её ухоженные пальцы с безупречным маникюром цвета бургунди мелькают в воздухе — раз, два — и на ладони возникает заяц с длинными ушами. От неё пахнет чем-то цветочным и дорогим. Рядом с ней я остро ощущаю свой домашний трикотаж, немытые с утра волосы, собранные в небрежный пучок.

Ксюша давится плачем, забывает про капризы и замирает, открыв рот.

— Ой! Это что?

— Это Кузя. Он будет охранять твой суп, пока ты ешь. Видишь, какие у него ушки? Он всё слышит. Если съешь три ложки, он расскажет тебе секрет.

— Какой секрет?

— Секретный секрет. Для тех, кто хорошо кушает.

Дочь хватает зайца, прижимает к груди, берёт ложку. Начинает есть — сосредоточенно, серьёзно, поглядывая на салфеточного зверя.

Я смотрю на это и чувствую, как в груди разливается странная смесь — благодарность, облегчение и что-то ещё, похожее на тупую, ноющую боль. Катя справилась за тридцать секунд. Одним движением, одной фразой. А я билась полчаса, уговаривала, умоляла — и только всё испортила. Почему у меня так не получается? Почему я не могу быть такой же лёгкой, уверенной, такой же... правильной?

Обед спасён. Атмосфера разряжается. Сергей смотрит на Катю, и лёд в его взгляде даёт трещину. Он даже слегка улыбается уголком рта, взгляд его теплеет, оценивая её находчивость.

— Ловко, — хмыкает он одобрительно. — Где научилась?

— Бабушкины секреты, — отвечает Катя легко.

Я незаметно выдыхаю и расслабляю плечи. Ну вот и славно. Ксюша уплетает суп, Сергей смягчился, даже заулыбался.

Обед продолжается. Катя рассказывает что-то с работы — она маркетолог в крупной фирме, у неё всегда много историй про коллег и начальство. Сергей слушает, иногда кивает, задаёт вопросы — точные, по делу. Он всегда такой: если уж слушает, то вникает полностью. с кем бы ни говорил.

Я смотрю на него украдкой и в тысячный раз ловлю себя на том, что любуюсь. Плечи широкие, литые, обтянутые тканью рубашки так, что видно каждый перекат мышц. Лицо резкое, мужское — чёткие скулы, тяжёлый подбородок, тёмная борода, всегда идеально подстриженная. А руки... Большие, тяжёлые ладони, широкие запястья с проступающими венами. Руки, которые могут и починить что угодно, и защитить от кого угодно.

Он из тех мужчин, рядом с которыми чувствуешь себя защищённой. Что бы ни случилось — справится, решит, прикроет. Когда Полина в три года попала в больницу с отитом, он не спал трое суток, договаривался с врачами, доставал какие-то редкие антибиотики, сидел рядом с её кроваткой. Когда у моей мамы случился инсульт — он примчался первым, организовал перевод в хорошую клинику, оплатил реабилитацию. Ни слова упрёка, ни вздоха. Просто сделал.

Мой муж. Моя стена. Мой тыл.

Я до сих пор иногда не могу поверить, что он выбрал меня. Он мог быть с кем угодно — с любой. А выбрал меня. И десять лет выбирает каждый день.

— А вы куда-нибудь собираетесь на праздники? — спрашивает Катя.

Сергей качает головой:

— Работа. Может, ближе к Новому году.

— Серёж, ты себя загоняешь.

— Ничего. Отдохну потом.

Я молчу. Ковыряю вилкой салат и думаю о том, что «потом» всё никак не наступает. Что он всегда на работе, всегда занят, всегда где-то не здесь. И что в последнее время, когда он всё-таки дома, он смотрит сквозь меня, будто я — часть мебели.

Это правда, или мне кажется?

После обеда Сергей уходит в кабинет — «надо поработать». Девочки утаскивают Катю в детскую показывать рисунки, а я остаюсь на кухне одна. Мою посуду, глядя в окно на серое небо. Руки в мыльной пене, а мысли — далеко.

Ничего. Это просто усталость, она пройдёт. Закончится этот бесконечный проект, и он выдохнет, отпустит себя. И мы снова будем смеяться вместе, как раньше. Обязательно будем.

Но так же я думала и в прошлом году, когда у него был другой проект…

Чья-то рука ложится мне на плечо.

Я вздрагиваю так, что тарелка выскальзывает из пальцев и со стуком падает в раковину. Сердце подпрыгивает к горлу.