Развод. Никогда не прощу!

3

— Тише, тише, это я, — смеётся Катя, поднимая руки. — Ты чего такая дёрганая?

— Задумалась, — выдыхаю я, прижимая мокрую ладонь к груди. — Напугала.

— Вижу.

Она берёт полотенце с крючка, встаёт рядом, начинает вытирать тарелки. Как в студенческие годы, когда мы жили в соседних комнатах общежития и делили одну кухню на двоих.

— Ну? — говорит она тихо. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Лен. Это я. Не надо.

Молчу. Тарелка в руках скользкая от воды, и я сосредоточенно её тру, хотя она уже чистая.

— Не знаю, — говорю наконец, и голос срывается, становится сиплым. — Мне кажется... он отдаляется. В последнее время почти со мной не разговаривает. Приходит поздно, ужинает, утыкается в телефон и ложится спать. А я... я как будто обслуживающий персонал. Готовлю, убираю, вожу детей. И всё.

— За обедом он говорил.

— Это другое, Кать. — Я откладываю тарелку, вцепляюсь пальцами в край раковины. — Раньше он разговаривал со мной. Слушал, интересовался, как прошёл день. А сейчас — только указывает. Объясняет, что я делаю не так. Как с подчинённой, понимаешь? Как будто я не жена, а... сотрудник, который не справляется с обязанностями.

Слёзы подступают к глазам, и я злюсь на себя за эту слабость. Не хватало ещё разреветься.

Катя откладывает полотенце, поворачивается ко мне и обнимает — крепко, молча. От неё пахнет духами, которые я дарила ей на прошлый день рождения. Я утыкаюсь лбом ей в плечо и чувствую, как отпускает что-то внутри. С ней можно не притворяться. С ней можно быть слабой.

— Он устал, Лен, — говорит она тихо, гладя меня по спине. — У него сложный период. Это пройдёт.

— Все так говорят. Он устал, он много работает, нужно потерпеть. А я терплю. Уже полгода терплю. И ничего не меняется.

— Он любит тебя. Это видно.

— Тебе — видно? — Я отстраняюсь, смотрю ей в лицо. — Правда?

— Правда. Я смотрю со стороны. Вижу то, что ты не замечаешь. Он смотрит на тебя, Лен. Даже когда злится — смотрит. Ты для него — центр.

Я хочу ей верить. Так отчаянно хочу.

— Ты моя лучшая подруга, — говорю тихо. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Справлялась бы. Ты сильнее, чем кажешься.

— Не чувствую себя сильной.

— А я вижу.

Она улыбается — тепло, уверенно. И я улыбаюсь в ответ, хотя на душе по-прежнему скребут кошки.

Провожаем её в прихожей. Девочки виснут на ней, не хотят отпускать.

— Тётя Катя, приходи ещё!

— Приду, зайки. В следующее воскресенье, как всегда.

Она обнимает меня на прощание — крепко, долго. Шепчет на ухо:

— Позвони, если что. В любое время. Хоть ночью.

— Обязательно.

Сергей выходит из кабинета. Накидывает куртку.

— Провожу до лифта. Лампочка на площадке перегорела, темень хоть глаз выколи.

Он выходит вместе с Катей. Дверь за ними закрывается, щёлкает замок, и я остаюсь в звенящей тишине прихожей.

— Мам, можно мультики? — спрашивает Полина.

— Можно. Полчаса.

Девочки убегают в гостиную. Я слышу, как включается телевизор, звучат знакомые мелодии из мультфильма.

Ноги сами, словно против моей воли, несут меня к большому ростовому зеркалу шкафа-купе. Я включаю яркий верхний свет, который безжалостно высвечивает все недостатки, и впиваюсь взглядом в своё отражение.

Господи, во что я превратилась?

Из зеркала на меня смотрит уставшая, замученная женщина. Лицо одутловатое, под глазами залегли глубокие синие тени, которые не замажет ни один консилер. Тусклые волосы собраны в небрежный, жалкий пучок.

Я поворачиваюсь боком, задираю край футболки и с отвращением смотрю на свой живот. Мягкий, дряблый, с растяжками. Втягиваю его изо всех сил, но предательские складки всё равно нависают над ремнём джинсов. Бёдра расплылись, стали рыхлыми, тяжёлыми. Я пополнела после вторых родов и так и не смогла прийти в форму, всё откладывала на потом, заедала стресс.

Неудивительно, что он на меня не смотрит. Неудивительно, что в его глазах лёд. Кто захочет такую женщину, когда вокруг есть такие, как Катя? Подтянутые, ухоженные, уверенные в себе.

Даю себе слово, жёсткое, бесповоротное: с завтрашнего дня — диета. Никакого сладкого. Спортзал три раза в неделю. Я верну себя. Я выгрызу ту Лену, которую он когда-то полюбил. Я стану той, кого он снова захочет касаться.

Слышится скрежет ключа в замке.

Я отшатываюсь от зеркала, как от огня, гашу свет и замираю посреди коридора. Сердце падает куда-то в пятки. Внутри всё сжимается в тугой, ледяной узел страха.

Сейчас начнётся.

Сейчас он вернётся, увидит меня в этом полумраке и выскажет всё, что сдерживал при гостье. Вежливость кончилась, зрителей нет. Он отчитает меня за пересоленный суп, за истерику Ксюши, за мой жалкий вид, за то, что я снова его подвела. Я буквально съёживаюсь, втягиваю голову в плечи, инстинктивно готовясь к удару — не физическому, нет, он никогда не поднял бы на меня руку, но к его ледяному тону, который унижает и растаптывает сильнее любого кулака. Я чувствую себя нашкодившей школьницей, главным разочарованием всей его жизни.

Дверь открывается. Сергей входит, запирает замок на два оборота, вешает ключи и оборачивается.

Я опускаю глаза в пол, разглядывая ворсинки ковра, боясь встретиться с ним взглядом.

— Серёж, я... прости, я правда старалась... — начинаю я сиплым голосом, желая оправдаться заранее, смягчить удар.

Но он вдруг делает шаг ко мне. Резкий, порывистый.