Развод. Никогда не прощу!

4

И прежде чем я успеваю понять, что происходит, прежде чем успеваю испугаться ещё сильнее, он сгребает меня в охапку.

Я застываю от неожиданности, как испуганный зверек.

Сергей прижимает меня к своей широкой груди крепко, но бережно. Под ухом гулко бьётся его сердце. Сквозь ткань футболки я чувствую жар его тела, грубую фактуру хлопка под своими пальцами.

От него пахнет так знакомо, до боли родным — гелем для душа, слабым одеколоном, и ещё чем-то своим, неповторимым, что не спутаешь ни с кем.

Что это? Зачем? Это какая-то ловушка?

— Моя, — выдыхает он мне в макушку, и голос его низкий, глухой, вибрирует где-то в груди. — Моя хорошая.

Я боюсь пошевелиться, боюсь даже дышать, чтобы не спугнуть этот морок. Сергей не из тех, кто разбрасывается словами. Он вообще скуп на нежности — это не его стиль. «Дела говорят громче слов», любит он повторять. А тут вдруг...

Слёзы облегчения — горячие, солёные — мгновенно наворачиваются на глаза и текут по щекам, впитываясь в его футболку. Я утыкаюсь носом в его грудь, вдыхаю родной запах, и меня накрывает волной такого острого, обжигающего счастья, что перехватывает дыхание.

Господи, какая же я дура. Какая параноидальная, мнительная дура. Я сама себя накрутила, сама придумала проблемы на пустом месте, извела себя страхами и подозрениями. А он... он просто устал. Работал, как проклятый, выматывался на этих бесконечных сделках. А я вместо того, чтобы поддержать, ныла, жаловалась подруге, искала признаки охлаждения там, где их не было.

— Я люблю тебя, — шепчу я не в силах сдержать эмоции, и голос ломается на каждом слоге.

Его руки сжимаются крепче на мгновение — коротко, но с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Потом он отстраняется, и мне сразу становится холодно без его тепла. Он берёт моё лицо в ладони — большие, тёплые, ловит мой взгляд.

В этот момент как будто все застывает.

Его серые глаза совсем близко. Я вижу в них крошечные тёмные вкрапления, светлые искорки у зрачков. Вижу, как двигаются ресницы, когда он моргает. Чувствую его дыхание на своих губах.

— Мальдивы, — произносит он тихо, но чётко.

Я моргаю, не понимая.

— Что? Какие Мальдивы?

— Мы летим на Мальдивы, Лена. Через две недели. Я уже забронировал виллу на воде. Только ты и я.

Земля уходит из-под ног. Комната начинает вращаться. Мальдивы? Сергей, который вечно твердит про ответственность, разумные траты и долгосрочное планирование? Который три года назад отменил нашу годовщину в ресторане, потому что «нерационально тратить деньги на пустые символы»? Который считает спонтанность признаком слабости характера?

— Серёж, ты серьёзно? — шепчу я, чувствуя, как сердце начинает колотиться в горле от смеси восторга и недоверия. — Но ты же всегда говорил, что такие поездки — это...

— Забудь, что я говорил,, — обрывает он, и на его губах мелькает подобие усмешки.

Как раньше. Когда мы только поженились. Когда он смотрел на меня так, будто я — единственная женщина на свете. Когда мы могли разговаривать часами обо всём и ни о чём. Когда он целовал меня просто так, без повода, посреди кухни или в коридоре.

Я уже вижу это. Белый песок под босыми ногами. Лёгкое платье, то самое голубое, которое купила три года назад и ни разу не надела. Оно развевается на ветру. Мы идём по кромке воды, держась за руки. Он смотрит на меня и улыбается. Просто так. Не оценивает, не ищет недостатки. Просто смотрит с любовью.

А я смеюсь. От солнца, от ветра, от счастья. Волосы растрепались, кожа покрылась загаром и солью. Я лёгкая. Свободная. Снова та Лена, которую он когда-то полюбил. Которая не боялась его взгляда. Которая не дрожала от каждого слова. Которая просто... была счастлива.

— А девочки? — спохватываюсь я, чувствуя укол материнской вины. — Куда мы их денем? Нельзя же их бросить...

— Я уже всё решил, — перебивает он. — Мама поживёт с ними. Я звонил ей, она согласилась.

Я смотрю на него во все глаза. Его мать? Свекровь, которая вечно занята своей жизнью, дачей, подругами? Которую не допросишься посидеть с внучками?

— Валентина Петровна согласилась? — переспрашиваю я, всё ещё не веря.

— Сама предложила, когда я заикнулся. — Он усмехается. — Сказала, что девочкам пойдёт на пользу побыть в строгости. Что им не помешает дисциплина.

Маленький упрек. Совсем крошечный отзвук того разговора за столом,

но я его чувствую.

Валентина Петровна, женщина твёрдая. Железная. Бывший завуч школы, привыкшая к порядку и беспрекословному послушанию. С ней детей точно не забалуют. Никаких капризов за столом, никаких истерик, никаких поблажек. Режим по минутам, дисциплина, правила.

Ксюша после недели с бабушкой будет есть всё, что дают, и сидеть за столом как шёлковая.

И ведь правда... я действительно слишком мягкая с детьми. Слишком много позволяю. Не умею настоять на своём. Сергей это видит, его мать видит. И я вижу. Ей уже пять, а ведет себя как капризная двухлетка.

Может, и правда всем пойдёт на пользу. Детям — дисциплина. А мне... мне тоже. Отдохнуть, выдохнуть, побыть просто женщиной, а не только матерью, которая вечно не справляется.

Сережа… Он всё продумал. Договорился с мамой, сломал собственные правила, выбрал отель. Ради меня. Ради нас.

Как я вообще могла думать, что он охладел? Что разлюбил? Накрутила себя до истерики, извелась подозрениями, отравила себе жизнь собственными фантазиями.

Стыдно. Мне так стыдно за свои мысли, за свои сомнения.

Катя была права. Она была права.

Он любит меня. Он всё ещё любит меня.

Счастье накрывает меня горячей волной, сметая все сомнения, весь страх, всю усталость. Я обнимаю его за шею, встаю на цыпочки, целую колючую щёку, раз, другой, третий, смеюсь сквозь слёзы. Он позволяет, стоит неподвижно, и я чувствую под губами тепло его кожи, лёгкий запах геля для бритья, жёсткость щетины.

— Спасибо, — шепчу я ему в ухо. — Спасибо, спасибо, спасибо.