Развод. Никогда не прощу!

7

Ворочаюсь с боку на бок и никак не могу найти удобное положение. То жарко под одеялом, то без него холодно, и я натягиваю его до подбородка, потом сбрасываю, потом снова натягиваю. Подушка какая-то неудобная, вся в комках, хотя утром была нормальной, я же сама её взбивала. На стене тикают часы, и я вдруг начинаю слышать каждый звук отдельно. Тик. Тик. Тик. Раньше это тиканье убаюкивало, я засыпала под него, как под колыбельную. А сейчас оно бьёт по вискам, и хочется встать, сорвать эти чёртовы часы со стены и засунуть куда-нибудь, где их не будет слышно

Смотрю на потолок. На часы. Два ночи.

Закрываю глаза. Считаю до ста. До двухсот. Пытаюсь думать о Мальдивах. Белый песок, бирюзовая вода, мы вдвоём на террасе виллы. Но картинка расплывается, и вместо океана я вижу квитанцию. Вместо его улыбки два блестящих ключа на металлическом кольце.

Три часа.

Четыре.

За окном начинает сереть.

Так и не засыпаю.

Будильник орёт в шесть. Резко, безжалостно, выдёргивая меня из полудрёмы, в которую я провалилась под утро. Минут на двадцать. Недостаточно, чтобы отдохнуть. Достаточно, чтобы голова налилась свинцовой тяжестью.

Встаю. Тело чугунное, будто чужое. Веки набрякшие, саднят при каждом моргании. В ванной включаю яркий свет и щурюсь, ожидая увидеть изможденное недосыпом лицо.

Но с облегчением понимаю, что выгляжу я, в общем-то, нормально. Немного бледнее обычного, круги под глазами можно замазать консилером, волосы причесать. Никто на улице не обернётся, не спросит, всё ли в порядке. Но внутри что-то дрожит, не унимается, и это дрожание отдаётся в кончиках пальцев, в висках, где-то под рёбрами.

Умываюсь холодной водой, долго смотрю на своё отражение. Та же Лена, что и всегда. Только в глазах что-то изменилось. Или мне кажется? Вчера вечером я сползала по двери от счастья, прижимала пальцы к губам и улыбалась как дурочка. Это было вчера. Но как будто в прошлой жизни.

Иду на кухню, включаю чайник, достаю банку с кофе. Руки делают всё сами, а голова где-то далеко, в квартире номер семьдесят четыре на улице Академика Павлова.

Шаги в коридоре. Лёгкие, почти неслышные.

– Мам, доброе утро.

Полина стоит в дверях кухни. Уже одетая, причёсанная, собранная, с аккуратным хвостиком. В кого она такая? Я в её возрасте вечно ходила растрёпанная, с торчащими во все стороны прядями.

– Доброе, солнышко. Иди сюда.

Она подходит, и я замечаю, что воротник её школьной блузки загнулся внутрь. Поправляю его, разглаживаю ткань на плечах, убираю выбившуюся прядку за ухо. Привычные материнские движения, руки делают сами.

– Вот так. Красавица.

Полина садится за стол, но не сводит с меня глаз. Смотрит тем цепким, внимательным взглядом, который появился у неё в последний год и от которого мне иногда хочется спрятаться.

– Мам, ты не заболела?

– Нет, дочка. Плохо спала. Всё хорошо.

Она чуть сжимает губы и опускает взгляд в стол. Не верит. Я вижу это. Но не спорит, не расспрашивает. Моя маленькая девочка, которая где-то по дороге научилась не задавать лишних вопросов.

Иду будить Ксюшу. Она хнычет, не хочет вставать, цепляется за одеяло маленькими горячими пальцами.

– Ну мам, ещё чуть-чуть...

– Пора, маленькая. В садик опоздаем.

Откидываю одеяло, и что-то падает на пол с мягким шлепком. Салфеточный заяц. Тот самый, которого вчера сделала Катя. Ксюша спала с ним, прижав к щеке, а теперь он лежит на полу, нелепый, со смятыми ушами.

Поднимаю его. Держу в руках.

Вспоминаю, как Катя вчера сложила его за тридцать секунд. Успокоила мою дочь одним движением, одной фразой. Спасла воскресный обед. Потом утешала меня на кухне, обнимала, говорила правильные слова…

К.А.

Хватит. Это просто заяц из салфетки. А Катя просто моя подруга. Хорошая, добрая, настоящая подруга.

Кладу зайца на подушку рядом с Ксюшей.

– Вставай, соня. Кузя уже проснулся и ждёт завтрак.

Катя. К.А. Морозова…

Нет. Хватит.

Натягиваю на дочь колготки, платье. Заплетаю косички. Пальцы путаются в волосах, не слушаются.

– Мам, больно делаешь!

– Прости, маленькая.

Завтрак. Каша с комочками. Не уследила, помешивала машинально, думая о своём. Ксюша ковыряет ложкой, морщит нос, но не капризничает. Даже она чувствует что-то.

Одеваю их, путаясь в рукавах и застёжках. Ксюшина куртка никак не хочет застёгиваться, молния заедает на середине, и я дёргаю её раз, другой, пока дочь не кладёт свою маленькую ладошку на мою руку.

– Сломается.

– Прости, зайка.

Вдыхаю, выдыхаю, застёгиваю аккуратно. Натягиваю шапки, поправляю шарфы. Полина уже стоит у двери, готовая, молчаливая, ждёт.

Машина, садик, школа. Всё как обычно, привычный маршрут, который я могу проехать с закрытыми глазами. Целую их в макушки на прощание, вдыхаю детский запах, тёплый, сладковатый. Полина уходит сдержанно, по-взрослому, только оборачивается один раз у самых дверей. Ксюша бежит вприпрыжку, подпрыгивая на каждом шагу, и оборачивается трижды, четырежды, машет мне рукой.

Машу в ответ. Улыбаюсь. И чувствую, как деревенеют мышцы лица от этой улыбки, как она застывает маской, которую хочется содрать.

Возвращаюсь домой.

Квартира встречает меня тишиной. Утренний свет льётся в окна прихожей, высвечивает пылинки в воздухе, и они кружатся медленно, лениво. Снимаю куртку, вешаю на крючок. Стягиваю ботинки, и холод плитки пробирается сквозь носки, поднимается вверх по ногам.

Стою босая посреди прихожей. Смотрю на вешалку с куртками, на его ботинки у двери, на зонт в углу.

Надо бы заняться делами. Убраться. Закинуть стирку. Сходить в магазин, молоко заканчивается, и хлеба осталось два куска.

В гостиной провожу пальцами по спинке дивана, беру с полки какую-то книгу, ставлю обратно. Поправляю подушку, которая и так лежит ровно. Всё что угодно, лишь бы не думать. Лишь бы не идти туда.

Но ноги сами несут меня через комнату, к двери его кабинета.