Развод. Никогда не прощу!

9

Прохожу внутрь и как можно тише закрываю за собой дверь. Темно. Тихо. Только холодильник мерно гудит где-то в глубине квартиры.

В нос бьёт запах. Сладкий, ванильный. И ещё что-то знакомое, но ускользающее.

Нащупываю выключатель. Щёлк. Свет заливает коридор.

На стене, прямо напротив двери, детские рисунки в весёлых рамках. Солнце с кривыми лучами. Домик с трубой и дымом-завитушкой. Человечек с растопыренными пальцами.

Внутри что-то сжимается.

Слева дверь в ванную, приоткрыта. Заглядываю машинально. Светлая плитка, бирюзовая с белым, выложена ёлочкой. Красиво. Со вкусом. Кто-то старался, выбирал.

Иду дальше. Кухня справа, вижу сквозь матовое стекло силуэты шкафчиков, что-то яркое на подоконнике. Кажется, цветы. Дальше комната. Дверь приоткрыта.

Толкаю её и останавливаюсь на пороге.

Большая светлая комната, вся в солнечных пятнах. На окне переливающиеся кристаллы, и проходящий сквозь них свет рассыпается по стенам радужными зайчиками. Кремовые шторы колышутся от сквозняка. Картины в светлых рамах, абстракции, нежно-розовое и золотое. Мягкий ковёр под ногами глушит мои осторожные шаги.

Уютно. По-домашнему. С душой.

Так обустраивают жильё люди, которые собираются здесь жить долго. Которые уже живут.

На ковре разбросанные кубики. Пирамидка у дивана, яркая, пластмассовая. Погремушка на журнальном столике рядом с кружкой. На кружке надпись «Лучшая мама».

Лучшая мама.

А в углу кроватка.

Белая, деревянная, с высокими бортиками и мобилем над изголовьем. Жирафы, слоники, звёздочки покачиваются в воздухе. Внутри плюшевый медведь. Точно такой же был у Полины, когда она была совсем крохой.

Подхожу ближе. Не хочу, но не могу остановиться.

Провожу рукой по бортику. Дерево гладкое, тёплое. На простыне весёлые машинки. Мальчуковое. Голубое. Кроватка похожа на ту, в которой спала Ксюша, когда мы только привезли её из роддома.

Кто-то спит здесь. Чей-то ребёнок. Маленький, совсем маленький.

Поднимаю глаза.

Взгляд цепляется за что-то знакомое. На комоде, в серебристой рамке, фотография.

Хватаюсь за бортик кроватки, пальцы впиваются в дерево.

Показалось. Ну мне же показалось?

Нет.

Подхожу ближе. Перед глазами всё плывёт, слёзы наворачиваются сами, против воли. Смаргиваю их, чтобы разглядеть лицо.

Сергей.

Счастливый. Такой счастливый, каким я не видела его уже очень, очень давно. Улыбка настоящая, от которой морщинки в уголках глаз. В руках малыш. Года два на вид. Хохочет, запрокинув голову.

Мальчик.

Мой муж держит на руках чужого ребёнка и улыбается так, как не улыбался мне уже много лет.

Когда родилась Ксюша, он стоял в дверях палаты с таким же лицом. Я помню. Запомнила навсегда, думала, буду вспоминать до старости. Эту улыбку, эти глаза, полные слёз. Потом она куда-то исчезла, эта улыбка. Растворилась в буднях, в усталости, в бесконечных «ты не понимаешь, сколько у меня работы».

А она никуда не исчезла.

Просто переехала. По другому адресу.

Беру фотографию в руки. Может, не он. Может, просто похож. Мало ли мужчин с тёмными волосами и серыми глазами.

Но это он. Родинка на шее, чуть ниже уха. Я целовала её тысячу раз. Ямочка на подбородке. Шрам на брови, упал с велосипеда в детстве, сам рассказывал. И часы на запястье, точно такие же как у него.

Это Сергей.

Ошибки быть не может.

Ставлю рамку на комод, пальцы соскальзывают, и она падает. Металл гремит о паркет, звук разносится по пустой квартире, оглушительный в этой тишине.

Не дышу.

Тишина в ответ. Никого.

Рамка цела. Поднимаю, ставлю на место. Какая теперь разница.

А ребёнок... Мысли путаются, цепляются одна за другую, не хотят выстраиваться во что-то понятное. Племянник? У Сергея нет братьев и сестёр. Сын друга? Он не стал бы держать фото чужого ребёнка здесь, в этой квартире, ключи от которой лежат в его столе.

Всё ясно как белый день.

Но как бы я хотела не находить эти проклятые ключи. Жить дальше в неведении. Варить суп. Гладить рубашки. Верить.

Надо уходить. Сейчас же. Пока не увидела чего-то ещё.

Но я должна знать. До конца.

Подхожу к шкафу-купе. Раздвижная дверь отъезжает с мягким шорохом.

Вешалки. Плотные ряды. Слева женское. Платья, блузки, что-то лёгкое, летящее. Шёлк и кружево. Красивые вещи, дорогие.

Справа...

Дыхание застревает в горле.

Его рубашки. Те, которые я гладила. Вот голубая, с микроскопическим пятнышком чернил на манжете. Я помню это пятно. Пыталась вывести его две недели назад. Он сказал, что отвезёт рубашку в химчистку.

А отвёз сюда.

Рядом висит свитер. Мамин подарок на прошлый Новый год. Он говорил, что носит его на работу, когда холодно в офисе. А он висит здесь. Рядом с её платьями.

Снимаю рубашку с вешалки. Подношу к лицу.

Запах.

Хватаюсь за край шкафа, чтобы удержаться на ногах.

Его одеколон. Точно так он пахнет всегда, и так же пах вчера, когда он прижимал меня к себе в прихожей, шептал «моя девочка», целовал так, что кружилась голова.

Он живёт здесь. Не просто ночует иногда, не просто заезжает. Живёт. У него здесь налаженный быт, гардероб. Внизу на полке его домашние тапочки.

Тошнота подкатывает резко, неудержимо. Зажимаю рот рукой. Рубашка падает на пол.

Взгляд падает на полку с его вещами. Между аккуратными стопками что-то блестит.

Протягиваю руку.

Запонки. Золотые, с гравировкой. Мой подарок на десятилетие свадьбы. Он говорил, что потерял одну в спортзале. Так убедительно расстраивался, так виновато смотрел. Обещал во что бы то ни стало найти…

А они лежат здесь. Обе.

Сжимаю холодный металл в кулаке. Грани впиваются в кожу.

Мои запонки. Мой подарок. Я это заберу.

Сую их в карман джинсов.

Достаю телефон. Руки ходят ходуном, едва попадаю по иконке камеры. Фотографирую шкаф. Его вещи рядом с её вещами. Рубашку на полу. Кроватку. Фотографию на комоде.