Развод. Никогда не прощу!

10

Выхожу на площадку седьмого этажа.

Дверь семьдесят четвёртой квартиры закрыта.

Опоздала.

Стою и смотрю на эту дверь.

Протягиваю руку к звонку.

И опускаю.

Что я ей скажу? «Здравствуйте, я жена»? При ребёнке? Малыш ни в чём не виноват. Он не выбирал себе родителей. Может она даже не знает, что у него есть еще одна семья…

Все, что мне надо было увидеть, я увидела. Остальное уже не важно. Остальное ничего не изменит.

Разворачиваюсь. Иду к лифту.

Кнопка вызова. Жму. Жду как будто целую вечность..

Двери открываются. Захожу внутрь. Зеркало во всю стену — бледное лицо, расширенные зрачки, растрёпанные волосы. Отворачиваюсь не в силах смотреть на себя.

Кнопки расплываются перед глазами. Моргаю, пытаясь разглядеть цифры. Единица. Где единица?

Вот она. Жму. Палец соскальзывает. Жму ещё раз. И ещё. Бью по кнопке — раз, другой, третий — чувствуя, как внутри всё разрывается от боли. Кулак впечатывается в панель, костяшки горят.

Лифт, наконец, дёргается, и лениво ползёт вниз.

Стою, прислонившись лбом к холодному металлу. Закрываю глаза.

Если сейчас оборвётся трос, я даже не замечу.

Мысль мелькает и гаснет. Где-то далеко, будто не моя.

Звякают двери. Первый этаж.

Выхожу. Мимо почтовых ящиков с торчащей рекламой. Мимо детского велосипеда у стены. Мимо коляски в углу — яркой, оранжевой, с плюшевой игрушкой на ручке.

Толкаю дверь подъезда.

Воздух, холодный, осенний, обжигает лицо. Во дворе качаются качели. На лавочке женщина с книгой. Старик ведёт на поводке таксу. Дети бегают, кричат, смеются.

Обычный день. Обычная жизнь.

У всех, кроме меня.

Светофоры сливаются в красно-жёлто-зелёную кашу. Улицы, дома, деревья, всё серое, размытое. Перед глазами стоит фотография. Его улыбка. Ребёнок на руках.

Красный свет.

Вижу его слишком поздно. Давлю на тормоз, машину ведёт, визг резины по асфальту. Останавливаюсь в полуметре от бампера чёрного джипа.

Гудок. Долгий, злой.

Водитель джипа выскакивает, орёт что-то, машет руками. Я смотрю сквозь него. Не слышу. Губы шевелятся, лицо красное, перекошенное от злости. Он стучит ладонью по моему капоту, и звук доносится откуда-то издалека, приглушённый, как сквозь вату.

Сзади сигналят. Ещё и ещё.

Зелёный.

Не обращаю внимания на мужика, едва не задевая его боковым зеркалом, проезжаю мимо.

. Руки на руле мокрые, скользят. В зеркале заднего вида джип, водитель всё ещё стоит посреди дороги, смотрит мне вслед.

Кухня.

Сижу на полу, спиной к холодильнику. Плитка ледяная под бёдрами. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени. Маленькая. Жалкая. Как ребёнок, который прячется от страшного сна.

Только это был не сон.

Холодильник гудит над головой. Мерно, монотонно, равнодушно. Из крана капает вода, я опять забыла закрутить. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдаётся в висках.

На часах два. Скоро забирать Ксюшу из садика. Полина с продлёнки. Надо встать. Умыться. Приготовить ужин. Улыбнуться. Сделать вид.

Не могу.

Напротив холодильник. Магниты с фотографиями. Сочи, мы с Сергеем, загорелые, я смеюсь, он обнимает меня за плечи. Полина на первом звонке, белый бант, взрослый взгляд. Ксюша в песочнице, вся в мороженом, щербатая улыбка.

Чувствую как слезы начинают подниматься из самой глубины, словно волна, которую невозможно сдержать.

Моя семья. Мой муж. Мои дети.

Мой муж?

Сколько? Сколько времени он врёт? Ребёнку на фото года два. Значит, минимум три года назад она забеременела. Три года. Каждое утро поцелуй в щёку. Каждый вечер «как дела, милая?». Каждую ночь рядом, в нашей постели.

А потом к ней. В ту квартиру с радужными бликами и кроваткой в углу.

Когда она рожала, я, наверное, гладила ему рубашку на завтра. Или помогала Полине с математикой. Или укладывала Ксюшу, пела колыбельную, гладила по голове.

Эти мысли вонзаются в меня острыми иглами, но я не могу остановиться.

Он держал за руку другую женщину. Смотрел, как рождается его сын.

Слёзы текут сами. Горячие, солёные. Утыкаюсь лицом в колени и плачу. Беззвучно, давясь всхлипами, кусая губы.

Почему? Что я сделала не так? Чем она лучше?

Морозова К.А. Буквы. Просто буквы. И голос — мягкий, певучий. Кто угодно. За этим именем может скрываться кто угодно.

Слёзы кончаются. Не сразу, постепенно. Будто пересыхает что-то внутри.

В голове пустота. Звенящая, тонкая. Хрустальная. Кажется: шевельнусь и рассыплюсь на тысячу осколков.

Достаю из кармана его запонки. Лежат на ладони, холодные, тяжёлые. Моя гравировка на обратной стороне. «С.М. 10 лет. Навсегда».

Навсегда.

Мурашки расползаются по коже головы, спускаются к шее, к плечам.

Дрожь пробирает. Мелкая, противная, не от холода.

Смотрю на свои руки. Трясутся. Пальцы белые.

Где-то в груди, там, где только что была пустота, шевелится что-то тёмное. Тяжёлое. Горячее.

А он сейчас в командировке. В дорогом отеле, между белых простыней. Закрывает дела перед нашим отпуском. Мальдивы. Вилла на воде. Романтический ужин при свечах.

«Когда вернусь, не отпущу тебя из постели всю ночь».

Вчера я сползала по двери от счастья. Прижимала пальцы к губам. Задыхалась от любви и благодарности.

А он...

Телефон в кармане вибрирует.

Сообщение от него.

«Как ты, милая? Всё ещё мигрень?»

Смотрю на экран.

Милая. Он называет меня «милая». А её как? «Солнышко»? «Родная»? «Любимая»?

Покалывание становится сильнее. Растекается по всей голове, бьётся в висках вместе с пульсом.

Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони, больно, до белых полукружий.

Он думает, всё под контролем. Глупая жена сидит дома, варит борщ, ждёт звонков. Верит каждому слову. Благодарит за Мальдивы.

А я была там. Видела кроватку с машинками на простыне. Держала в руках фотографию. Вдыхала его одеколон с рубашки, которая висит в чужом шкафу.