Развод. Ну всё, Козюля, ты попала!

Глава 1. Мирон

Я уже месяц как жил в Кончезере и почти привык.

Почти – потому что тишина здесь была неправильная. Я ехал за тишиной, которая воет в лесу и звенит над озером на закате. А здесь тишина трещала чужими голосами. Кому-то от меня постоянно что-то было нужно. Соседские мужики звали обмыть приезд. Участковый намекал, что такой кадр в деревне – грех не использовать. Какая-то тётка просила дров наколоть. И Маринка Сидорова, первая моя любовь, которая не дождалась из армии, теперь очередной раз развелась и… решила, что раз я здесь, то скучаю без женской ласки.

В другой день вряд ли впустил бы её в дом.

И не потому, что до сих пор обиду хранил. Обида прошла давно.

Просто я насчёт неё выводы давно сделал.

А сегодня размяк.

Вот и Сороковой день, как Димки не стало…

С утра съездил на кладбище, постоял над устланной венками его могилой.

Он там. А я, вот, жив, блядь!

Лучше бы в меня та грёбаная пуля достала.

Жена ушла, детей не случилось, со службы попёрли... Сбежал из города в убитый, полуразвалившийся дом, доставшийся от “сгоревшего” от пьянки отца. И сижу тут как сыч с Котом, доставшимся по наследству вместе с домом.

Не пил после похорон – боялся сорваться. А сегодня муторно на душе после кладбища, заехал в магазин. Взял поллитра и двинулся к выходу. На улице столкнулся с Маринкой.

Просияла, словно в лотерею выиграла.

Спросила, по какому поводу праздник у меня. Буркнул, что не праздник совсем, и покатил к дому.

На крыльце – внучка математички моей, Серафимы Козулиной Коту в гостинец что-то со стола принесла.

Меня увидела – сиганула со двора. Бойкая. Лет пять. А от меня шарахается.

Неужто страшный такой? – Заглянул в зеркало возле рукомойника.

Да уж…

За месяц щетина превратилась в буйную поросль.

Наверно мелкая меня за разбойника принимала.

Вина за смерть друга, словно ржа, точила мне душу неустанно. Сегодня особенно.

Открыл бутылку. Налил. Пить одному было в лом.

Но помянуть Димку надо.

Не успел выпить. По крыльцу бодрые шаги, и на пороге возникла Маринка.

С огурчиками, картошкой и зелёным лучком. Со своего огорода, дескать, угощайся. Ну и впустил, дурак.

Выпили не чокаясь. Затем ещё по одной. Меня и пробило.

Рассказал ей про друга. Про то, как накануне после развода с женой уснуть не мог. Потом выпил чуток. Чисто, чтобы уснуть. А утром заторможенный был. Если бы выспался, успел бы отреагировать. Димку мог спасти…

Маринка слушала, кивала. Ещё по одной выпили. Раскраснелась, сказала, что жарко. Я ей душу изливал, идиот, а она пожалеть по-своему решила. Скинула кофту, полезла целоваться.

Тут только и дошло, зачем пришла.

Меня и перемкнуло.

Я друга поминаю, а ей, лишь бы к кому в штаны залезть.

Взял за руку и выволок в одном белье на крыльцо.

Она упиралась, шипела что-то про “мента бесчувственного”, но я закрыл дверь. Потом увидел кофту. Вышел, бросил ей.

Маринка кофту подобрала и, продолжая бурчать, накинула на плечи.

Ушёл в дом. Прислонясь к косяку, стоял и с тоской думал о своём.

Может, уехать?

Только куда от себя-то…

В сторожку егеря, на дальний кордон? Там вообще никого. Только лес, озеро и тишина. Настоящая. Без местной гопоты, без участкового, без баб, которые считают, что мужик не может жить один и ему срочно нужна женская забота.

Когда-то и я думал, что женщина в доме – к счастью.

Молодой был. Дурак.

Теперь вот, капитан полиции. Бывший. Опер уголовного розыска. Бывший. И вроде бы не дурак.

Только почему тогда всё через жопу у меня?

Развод, гибель Димки, служебная проверка – всё как-то сразу навалилось.

Даже опомниться не успел, как жизнь покатилась под откос.

Сначала Инна сказала, что ей всего “мало”. Денег, перспектив, внимания.

Меня, блядь, мало!

А то не знала, за кого замуж выходила.

Потом Димка…

Когда всё случилось, пил неделю. Жена тогда “вовремя” пришла с соглашением на раздел имущества. Подписал всё и послал её на хер.

Квартиру отдал. Машину новую. Мне мой старый “Патриот” с барского её плеча достался и кое-какие сбережения на карте. Конечно, я мог на утро передумать.

Но меня как раз после разборок комиссии оправдали. Только начальство решило перестраховаться и предложили отдохнуть – написать по собственному.

Только задумался, куда податься – отец умер.

Допил свою цистерну и ушёл, не попрощавшись.

Похоронил родителя, посидел во дворе на лавочке и подумал:

“А нахера мне город? Пусть бывшая там резвится, счастье своё ищет.

А я своё или не встретил, или мимо где-то прошёл. Чего уже там искать? Решил пока лето в деревне пересидеть, дом подправить.

А дальше – будет день, будет и пища”.

Пока, зажмурясь, представлял сторожку егеря, где ни души, Маринка добежала до калитки и с ноги распахнула её.

– Ай! Вы что! Осторожнее!.. – истерично кто-то.

Голос не Маринкин, с хрипотцой, а молодой, звонкий.

Сидорова, кажется, кого-то снесла ненароком.

Выглянул в окно в тот момент, когда Маринка, матерясь, толкнула плечом незнакомую девицу за моей калиткой, отчего та уронила что-то.

– Блин! Василисаааа!... – завопила она.

Во двор, испуганно тараща голубые глаза, влетела светло-серая кошка и метнулась к моему дому. Как раз туда, где, прячась за кустом смородины, “медитировал” на воробьёв Кот.

– Василиса! – следом за кошкой во двор, смешно гарцую на тонких шпильках, забежала блондинка. Я её про себя назвал фифой. Уж больно нелепо она со своим городским прикидом смотрелась на фоне покосившегося забора.

Я вышел на крыльцо в тот момент, когда Кот, навострив уши и припав к земле, сиганул наперерез кошке.