Развод. Она хочет моего мужа

Глава 8. Развод так развод.

Марина

Взгляд Назарова соскакивает с моего лица и фокусируется на черных женских трусиках, которые висят у меня на пальце. Я ожидаю увидеть шок, стыд или, как минимум, смущение, но в глазах Давида нет ни того, ни другого, ни третьего.

Он пугающе бесстрастен. Ни один мускул на лице не дергается.

– Я не знаю, – спокойно отвечает он.

– Как это не знаешь?! – взвизгиваю.

Я обещала не истерить. Обещала держать себя в руках. Но при виде мужа – такого родного и при этом такого безразличного – мое самообладание превращается в труху.

Ну не могу я быть спокойной, когда он лжет мне прямо в глаза!

– То и значит, – отвечает невозмутимо. – Я понятия не имею, чьи это трусы.

– Врешь! – мой голос подскакивает еще на несколько октав.

Давид стискивает зубы. Недовольно так, раздраженно. Будто наш только-только начавшийся разговор ему уже надоел.

– Марин, давай чуть больше конкретики. Я адски устал, и у меня нет сил на то, чтобы разгадывать твои загадки.

– Загадки, говоришь? – взвиваюсь пуще прежнего. – Так вот тебе конкретика, дорогой! Сегодня утром я обнаружила эти стринги в твоей машине. Поэтому будь добр объясни, как они там оказались?!

– Чушь какая-то, – Давид недоверчиво приподнимает брови. – Зачем мне возить в машине женские трусы?

– Это ты мне скажи!

– Я уже сказал, что ничего не знаю. Долго мы будем мусолить эту тему?

– До тех пор, пока ты не скажешь правду! – шиплю в бешенстве.

Давид коротко матерится. Затем испускает утомленный вздох и, обогнув островок, приближается к холодильнику.

– Марин, у тебя совсем крыша поехала, да? Ну сама посуди: если бы у меня и впрямь была любовница, стал бы я хранить ее нижнее белье в своей тачке? Это каким идиотом надо быть?

Давид достает из холодильника банку пива и лососевую нарезку. Ловким движением откупоривает крышку и жадно пьет.

А меня неимоверно злит, что не воспринимает мои слова всерьез. У меня тут душа наизнанку выворачивается, а он пиво глушит и рыбку жрет! Неужели ему настолько плевать?!

– А почему бы, собственно, не хранить? Ты ведь не знал, что я буду рыться в твоих вещах!

– Кстати об этом, – он прерывается на очередной глоток, – больше никогда так не делай.

– Не буду, если ты не будешь трахать всяких потаскух у меня за спиной!

– Я никогда не трахаю! – рявкает зло. – Угомонись уже наконец!

– А как насчет поцелуев с некой дамой в автосервисе на Чуйкова?! – достаю из рукава второй козырь.

– Че-го? – муж отрывается от бутылки и адресует мне такой снисходительно-осуждающий взгляд, будто я вдруг сообщила ему, что Земля плоская. – Марин, ты вообще здорова? Что за безумие творится у тебя в голове?

– Ну конечно! – восклицаю в сердцах. – Изменяешь ты, а спятила я! Какая удобная позиция, Давид!

– Марин, остановись, – рычит он. – Ты несешь какую-то несусветную хрень.

– Это ты! Ты несешь хрень! Делаешь из меня дуру и думаешь, что я ничего не заподозрю?! – я срываюсь на крик. – Это ее, да?! – трясу в воздухе треклятыми трусами. – Той самой шлюхи, которую ты целовал у себя в машине?!

– Я никого не целовал! И знать не знаю, чьи это трусы! Может, они вообще твои?!

– Сволочь! – ору я, дрожа от гнева и обиды. – Предатель! Подлец! Я ведь тебе верила! Я тебе детей родила! А ты мне вот так решил отплатить?!

Окончательно распалившись, я замахиваюсь и кидаю в Давида те самые стринги, ставшие яблоком нашего раздора. Комок тонкой кружевной ткани ударяется в его широкую грудь и падает на пол.

Муж не произносит ни слова. Смотрит на меня тяжело, мрачно. С тихой яростью, которая невидимыми огненными волнами накаляет воздух.

Я скольжу взглядом по его суровому, будто высеченному из камня лицу и понимаю, что уже давно не знаю мужчину, с которым провела в браке тринадцать лет. Давид изменился. Стал другим. Раньше в его глазах горело желание быть со мной вопреки всему и всем, а сейчас там лишь ненависть и презрение.

Он не любит меня. Больше не любит.

Я надоела ему, наскучила. Он от меня устал. И дело даже не в ссорах, не в скандалах, которые как-то незаметно стали нашей обыденностью, а в том, что мы потеряли нечто маленькое, хрупкое, но очень-очень важное. Нечто такое, что помогало нам вместе преодолевать даже самые большие трудности.

В какой-то момент мы перестали быть друг для друга главной ценностью. Любовь ушла на второй план, а на первый вышли карьера, дети, быт и… в его случае какая-то другая женщина.

– Я хочу развода, – произношу гораздо тише. – Не вижу смысла бороться за то, что уже давно умерло.

Давид дергает челюстью. То ли разочарованно, то ли зло. Залпом допивает пиво, с хрустом комкает в ладони алюминиевую банку и отправляет ее в мусорное ведро.

– Как скажешь, – роняет безэмоционально. – Развод так развод.

Затем перешагивает через валяющиеся на полу трусы и, больше не глядя на меня, покидает гостиную.

Какое-то время я креплюсь, пытаясь справиться с сокрушительными эмоциями, которые извергающимся вулканом опаляют нутро, а потом вдруг не выдерживаю, рвано всхлипываю и, накрыв лицо ладонями, начинаю реветь.

Горько. Тоскливо. Навзрыд.

Я плачу не из-за обиды, нет… И даже не из-за того, что Давид не предпринял ни единой попытки оправдаться или как-то объяснить произошедшее.

Я оплакиваю любовь. Любовь, которая когда-то была смыслом моей жизни, а теперь превратилась в пыль.