Развод. Операция "жизнь"

Глава 5

Прошло три недели с начала занятий. Три недели жизни в режиме тонкой, изнурительной двойной игры. Днём я была образцовой, почти манекенной домохозяйкой Майей Гордеевой: безупречный порядок, горячие обеды, свежевыглаженное бельё. Но внутри этого образа уже зияла трещина, и сквозь неё прорастала новая сущность — упорная, жадная до знаний студентка Майя, заново открывавшая для себя огромный, сложный и прекрасный мир медицины. Я выработала себе четкий, почти военный ритм: утренний штурм быта, быстрые перекусы над конспектами, золотые, украденные у дня часы за учебниками, пока Романа не было дома, и мастерски разыгранная «вечерняя усталость», когда я, ссылаясь на головную боль, удалялась в спальню, чтобы под одеялом, при свете настольной лампы, штудировать свои старые материалы по фармакологии или гистологии.

Роман почти полностью прекратил со мной вербальное общение. Его молчание было не пустым, а плотным, тяжёлым, как свинцовая пластина. Оно давило на атмосферу в доме, вытесняя из нее даже намек на тепло. Он стал уходить раньше, возвращаться позже, а редкие часы его домашнего присутствия проходили в полном, сосредоточенном погружении в экран своего смартфона. Это была новая, тревожная привычка, которая не просто раздражала, а начала вызывать у меня щемящее, инстинктивное беспокойство.

Раньше его вечера дома были ритуалом: медицинский журнал, документальный фильм на канале «Наука», иногда — просмотр записей сложных операций. Теперь же его взгляд был прикован к мерцающему стеклу телефона. Он мог сидеть с ним за ужином, положив гаджет прямо рядом с тарелкой, как дополнительный столовый прибор, и постоянно, нервно, бросать на него быстрые, скользящие взгляды, будто ожидая важнейшего известия. Иногда на его обычно сжатых, серьёзных губах появлялась какая-то странная, чуть заметная, мягкая улыбка. Не та, что бывает после удачной операции, а другая — приватная, почти интимная. И эта улыбка мгновенно испарялась, стоило ему почувствовать на себе мой взгляд, заменяясь привычной маской холодного безразличия.

— Ром, ужин готов, — сказала я в один из таких вечеров, ставя перед ним тарелку с ароматным куриным супом, рецепт которого когда-то выписывала из журнала для него же.
Он что-то быстро, почти лихорадочно напечатал большими пальцами, положил телефон экраном вниз с таким отчетливым, почти демонстративным щелчком, и лишь коротко кивнул, не глядя на еду. Это движение — экраном вниз — резануло меня острее любого слова. Раньше он так никогда не делал. Телефон всегда лежал лицом вверх, на виду. Это была защита. Защита от меня.

— У тебя какая-то срочная работа? Клинический случай? — попыталась я осторожно, с наигранным участием выяснить, садясь напротив с собственной тарелкой.
— Не твоё дело, Майя, — отрезал он, поднося ко рту ложку и глядя в окно, где уже давно стемнело. — Закрой тему.

В его тоне была не просто грубость. Была тотальная, ледяная отстраненность, словно он говорил не с женой, а с надоедливым курьером. Я не нашлась, что ответить. Мы ели в гробовой тишине. Её нарушало только громкое, назойливое тиканье старых напольных часов в гостиной, доставшихся от свекра, и холодный, мелодичный звон ложек о фарфор. Каждый звук отдавался в висках.

Позже, когда он, сославшись на срочные отчеты, удалился в кабинет, я осталась мыть посуду. Тёплая вода текла по рукам, а в голове, преодолевая барьер страха и отрицания, пробивалась мучительная мысль: я впервые за двадцать лет брака задаюсь вопросом не «где он?» или «устал ли он?», а «действительно ли он там, за этой дверью, погружен в работу?». Или там происходит что-то другое? Что-то, что касается экрана, улыбок и поздних возвращений? Что-то, чего я не знаю, не вижу и боюсь увидеть?

Мои подозрения, словно плесень, разрастались и крепли. Они получили очередную порцию пищи на следующий день. Мне нужно было отнести в кабинет только что выглаженную сорочку — ту самую, с жёстким крахмальным воротничком, который он любил. Дверь была приоткрыта. Я заглянула и замерла на пороге. Он сидел за массивным письменным столом, не работая с документами, а увлеченно, с той самой лёгкой улыбкой, печатал сообщение. Свет от экрана выхватывал из полумрака комнаты его сосредоточенное, почти одухотворенное лицо. Увидев мою тень, он резко, почти панически, погасил экран и отшвырнул телефон в сторону, как краденую вещь.

— Что надо? — его голос прозвучал резко, с непропорциональным раздражением, выдававшим смущение.
— Рубашка… Погладила, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. Я была не просто лишней. Я была незваным вторженцем в его приватном, охраняемом пространстве.
— Положи на кресло и закрой дверь. Мне надо сосредоточиться, — бросил он, уже поворачиваясь к монитору компьютера, который был… выключен.

Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и прислонилась лбом к прохладной стене в коридоре. В груди заныла та самая, знакомая тупая боль от отверженности, от того, что я стала чужой и нежеланной в собственном доме. Но теперь к этой старой боли примешивалось нечто новое, едва уловимое, но оттого еще более страшное и унизительное — тень ревности. Не горячей и истеричной, а холодной, ползучей, как туман. Ревности и глубокого, подрывающего все основы недоверия.

Единственным спасением, чистым воздухом в этой отравленной атмосфере, стала учёба. На занятиях, в шумной аудитории, я могла на два часа полностью забыть о домашнем фронте. Профессор Ковалёв, казалось, видел моё неистовое рвение и тихое отчаяние, стоящее за ним. Он начал выделять меня среди других, обращаясь с дополнительными, каверзными вопросами, которые заставляли думать, а не вспоминать, и каждый раз, когда я находила точный, взвешенный ответ, он кивал с тем особенным, одобрительным выражением, которое значило больше, чем любая оценка. Ольга же стала не просто одногруппницей, а настоящим спасательным кругом, другом-исповедником. Мы готовились к занятиям, сидя в шумной университетской столовой за чашками терпкого чая, и наши разговоры неизменно выходили за рамки биохимии.