Развод. Операция "жизнь"

Глава 8

Холодная война, объявленная Романом, диктовала новые, жестокие правила игры. Я научилась дышать тише — неглубоко, почти неслышно. Я двигалась по дому призраком, сводя к минимуму любые звуки: щелчок выключателя, скрип половицы, шуршание страниц. Но парадоксальным образом эта постоянная, изматывающая слежка не сломала меня, а выковала внутри странную, почти кристаллическую ясность мысли. Его незримое, но ощутимое внимание закаляло мою волю, как сталь, нагретую и погружаемую в ледяную воду. С каждым днём я становилась твёрже, холоднее, расчётливее. Я училась думать, как он: стратегически, на несколько ходов вперёд.

Однажды, благодаря настойчивости нашего преподавателя-энтузиаста и моим собственным старым связям в медицине (кое-кто из сокурсников двадцатилетней давности теперь занимал здесь не последние посты), наша группа с курсов получила разрешение на ознакомительную практику в отделении кардиологии. Формально мы могли только наблюдать, но Марина Петровна, старшая медсестра с умными, уставшими глазами, видя мой неподдельный интерес, стала поручать мне бумажную работу и разрешала под своим присмотром общаться с больными. Именно в один из таких дней, когда я разбирала истории болезний и проводила первичный осмотр пациентов, она и подошла ко мне.

— Майя, тебя просят к пациенту в 407-ю. Виктор Сергеевич. Лично просит, — она понизила голос. — Это, между прочим, ведущий сосудистый хирург, коллега твоего мужа. Настаивает, чтобы его осмотрела именно ты. Будь осторожна — он наш, врачебный, себе на уме.

В животе всё сжалось в тугой, тревожный комок. Коллега Романа? Зачем? Это ловушка? Проверка? Я медленно направилась к палате, гадая, не стоит ли за этой просьбой сам Роман, проверяющий мои компетенции самым унизительным способом.

Я вошла и увидела Виктора Сергеевича. Несмотря на больничный халат и капельницу, в нём угадывалась привычная властность и собранность. Он сидел на кровати, выпрямив спину, лицо было бледным от недавнего криза, но абсолютно спокойным, как у генерала, изучающего карту перед решающим сражением.

— Марта, извини за беспокойство, — его голос был ровным, глубоким, без тени смущения или слабости. — Гипертонический криз, ничего фатального, под наблюдением. Но раз уж оказался на этой стороне баррикад, решил воспользоваться случаем.Роман как-то обмолвился, что ты возвращаешься в профессию после большого перерыва. Значит, база-то у тебя уже есть, и свежий взгляд — бесценен. У меня к тебе вопрос.

Он протянул мне стопку аккуратно сложенных бумаг — выписки, результаты ЭКГ, заключения.

— Взгляни, пожалуйста. Вот эта кардиограмма, сделанная вчера. И вот заключение терапевта — «стабильная стенокардия напряжения, риск низкий».

Я взяла бумаги. Мои пальцы, к моему удивлению, не дрожали. Я внимательно изучила графики, цифры. Всё сходилось: данные указывали на типичную, контролируемую стенокардию, ничего острого, требующего срочного вмешательства.

— Виктор Сергеевич, здесь, согласно данным...
— Я знаю, что здесь согласно данным, — мягко, но твёрдо прервал он. — Данные говорят: «здоров, можешь работать». А вот я, — он постучал указательным пальцем по своему солнечному сплетению, — говорю другое. Последние две недели после особо длительных операций — не боль, нет. Ощущение... пустоты. Резкая слабость, будто из меня выключили свет. На три-четыре минуты. Потом проходит. По протоколу — я здоров. Но моё клиническое чутьё, — он снова постучал пальцем, на этот раз по виску, — шепчет, что где-то затаилась ошибка. И я привык доверять своему чутью больше, чем бездушной бумажке.

Я снова посмотрела на кардиограмму, затем пристально — на него. На его глаза, в которых читалась не тревога ипохондрика, а сосредоточенная настороженность опытного диагноста, почуявшего сбой в системе. И вдруг, как щелчок, мысль оформилась. Профессор Ковалёв твердил: «Ищи несоответствие. Симптом, выпадающий из классической картины, — ваш главный проводник».

— Слабость возникает строго после операций? — спросила я. — Только после тех, что длятся больше трёх часов?
— Точно. Пять часов на ногах у стола — и будто в пропасть проваливаюсь. Короткие — ничего.
— А перед такими операциями вы пьёте кофе? Для мобилизации, концентрации?
— Всегда. Двойной эспрессо, иногда два. Без него — как без рук.
— И не завтракаете? Нет времени или не хочется?
— И то, и другое, — он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло понимание, что мы вышли на что-то важное. — Аппетита перед сложным случаем нет, да и некогда.

Картинка сложилась с элегантной простотой. Это не было гениальным озарением. Это была работа внимания к деталям, та самая клиническая смекалка, которую нельзя вызубрить.И двадцать лет назад, и сейчас на курсах — этому не учили напрямую. Это приходило с опытом, который у меня, считай, был лишь в зачаточном состоянии. Но база — та самая, крепкая, довоенная — давала о себе знать.

— Виктор Сергеевич, я думаю, у вас не классическая стенокардия напряжения, а вазоспастическая.Её часто не видно на стандартной ЭКГ в покое, особенно если приступы редкие и короткие. Она провоцируется не только физической нагрузкой, но и сильным стрессом, переутомлением... и кофеином на голодный желудок, который вызывает спазм сосудов. Вам нужно не просто наблюдение, а Холтеровское мониторирование ЭКГ на протяжении суток, обязательно захватив день с операцией. И стресс-тест, но с провокационными пробами. И, конечно, пересмотреть свой предоперационный ритуал. Хотя бы лёгкий углеводный перекус и, возможно, отказ от кофеина перед марафонами у стола.

Виктор Сергеевич не ответил сразу. Он внимательно, пристально смотрел на меня, и в его глазах, обычно насмешливых и острых, вспыхнула искра неподдельного, профессионального уважения.

— Логично, — произнёс он наконец, откидываясь на подушки. — Чёрт возьми, логично и просто. Кофе и пустой желудок как триггер... Да, такое могла уловить только голова, не зашоренная моим «авторитетным» статусом. Спасибо, Майя. — Он сделал паузу, и его взгляд стал чуть отстранённым. — Роман... он как-то обронил, что ты «ищешь себя» на склоне лет. Мол, кризис среднего возраста. А я вижу, ты уже нашла. И нашла, извини за пафос, именно там, где и должна была — у постели больного.