Развод. Операция "жизнь"

Глава 10

В особняке Анастасии Павловны была торжественная, почти музейная тишина. Высокие потолки, пахнущие старым деревом и воском для паркета, тяжёлые портьеры, приглушающие уличный шум. Всё здесь дышало историей, спокойствием и недосягаемостью для моих прежних проблем. Первую ночь я проспала как убитая, впервые за месяцы не просыпаясь от тяжёлых мыслей.

Режим дня установился быстро. Утром — измерение давления Анастасии Павловне, разбор её многочисленных лекарств, лёгкая гимнастика, которую я делала вместе с ней. Потом — завтрак, который готовила приходящая домработница, и несколько часов для моей учёбы. Анастасия Павловна оказалась человеком строгих правил.

— С четырёх до шести — ваше личное время, — объявила она в первый же день. — Сидите в библиотеке, учитесь. В шесть — ужин. После ужина — моё время. Будете читать мне вслух или играть в шахматы. Мой покойный муж обыгрывал меня лишь раз в десятилетие, надеюсь, вы окажетесь достойнее.

Она не требовала постоянного присутствия, не капризничала. Ей был нужен интеллектуальный собеседник и человек, которому можно доверять. Я быстро поняла, что её предложение было не столько поиском сиделки, сколько жестом помощи мне. Эта мысль и согревала, и обязывала.

Подготовка к экзаменам давалась теперь легче. Без постоянного стресса и необходимости скрываться, я наверстывала упущенное с удвоенной энергией. Профессор Ковалёв, узнав о моих новых обстоятельствах, лишь кивнул: «Орлова? Умная женщина. Вам повезло с покровительницей».

Маша приезжала ко мне через день после школы. Мы пили чай в моей комнате, и она с жадностью расспрашивала о моей новой жизни.

— Здесь как в другом мире, — говорила она, с любопытством разглядывая старинные книги в библиотеке. — И ты... ты выглядишь по-другому, мам. Спокойнее.

— Я просто высыпаюсь, — улыбалась я, но понимала, что дело не только во сне. Я дышала. Впервые за долгое время я дышала полной грудью, не оглядываясь на Романа.

С Никитой было сложнее. Он отказался приезжать и на звонки отвечал односложно. Однажды я застала его у ворот особняка, когда возвращалась с практики. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дом с неприязнью.

— Никита! — обрадовалась я. — Ты зашёл бы...

— Я не для этого, — перебил он. — Папа заболел. Температура, кашель. Говорит, ничего серьёзного, но... Я не знаю, что ему дать из лекарств. Ты же всё всегда знала.

В его голосе не было прежней агрессии, лишь растерянность и усталость. Во мне кольнуло что-то острое и знакомое — та самая материнская тревога, которая заставляла забывать обо всех обидах.

— Грипп сейчас ходит, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — В аптечке, в верхнем ящике в ванной, должны быть «Терафлю» и парацетамол. Пусть пьёт много жидкости. И скажи... скажи, чтобы мерил давление.

Никита кивнул и, развернувшись, ушёл, не попрощавшись. Я смотрела ему вслед, и сердце сжималось от боли. Он пришёл не ко мне, а к бывшему функционалу — к «знающей, что дать от температуры». Моя роль в его жизни свелась к этому.

На следующее утро мне позвонила Виолетта, моя свекровь. Её голос звенел, как натянутая струна.

— Майя, я в ужасе! Роман болен, один в том холодном доме, а ты укатила в какие-то хоромы! Это бесчеловечно! Ты обязана вернуться!

— Виолетта Владимировна, Роман — взрослый человек и врач. Он способен сам о себе позаботиться, — парировала я.

— Он твой муж! — вспыхнула она. — И он несчастен! Я всё знаю про эту... Лику, Маша мне рассказала. Это из-за тебя! Ты довела его до того, что он ищет утешения на стороне!

Признание, которое я ждала, прозвучало так нелепо и грубо, что у меня не возникло ни триумфа, ни даже обиды. Лишь жалость к этой женщине, которая и в семьдесят лет продолжала играть в идеальную семью.

— Если он ищет утешения на стороне, Виолетта Владимировна, значит, он его не нашёл дома. Со мной. Прошу меня больше не беспокоить.

Я положила трубку, и руки у меня слегка дрожали. Но это была дрожь освобождения, а не страха.

Вечером того же дня, когда я читала Анастасии Павловне «Анну Каренину», она внезапно прервала меня.

— Довольно про несчастную любовь. Расскажите лучше про вашего мужа. Что он за человек?

Я замялась, но её проницательный взгляд требовал правды. Я рассказала. Всё, с самого начала. О нашей встрече в институте, о первых годах, полных общих планов, о том, как всё изменилось с рождением детей, о его карьерном росте и моём медленном исчезновении, о Лике.

— Лика? — спросила Анастасия Павловна, когда я закончила.

— Я ничего не знаю точно. Только имя. И то, что она медсестра в его отделении.

— Глупец, — покачала головой старуха. — Мужчины часто путают вспышку с постоянным светом. Их ослепляет яркая, но короткая искра, и они не замечают ровного, тёплого пламени, которое может греть всю жизнь.

Её слова отозвались во мне тихим, болезненным звоном. Вспышка и постоянный свет. Да, это было оно. Лика была той самой ослепительной, крикливой вспышкой — заметной, мгновенной, привлекающей взгляд в полумраке рутины. А я… Я и правда была тем самым ровным светом. Привычным, ежедневным, само собой разумеющимся. Тем, без чего темно и холодно, но что перестают замечать, когда оно горит годами. И он выбрал вспышку. Потому что её не страшно гасить. Потому что она не освещает слишком много, не показывает истинную цену вещей. От постоянного света можно увидеть и собственные трещины. Роман боялся моего возрождения, потому что оно ставило под сомнение всё, во что он верил последние двадцать лет — его безусловное главенство, его право решать.

Наступили дни вступительных экзаменов. Я уезжала в университет на целый день. Анастасия Павловна, провожая меня, сунула мне в руку маленький свёрток.

— На удачу. Мой талисман на всех экзаменах.

В свёртке оказалась старинная серебряная ручка с тонким пером.

— Анастасия Павловна, я не могу...

— Молчите и пишите ей только пятёрки, — отрезала она. — И передайте привет Ковалёву если увидите. Скажите, что Орлова следит за его карьерой.