Развод. Операция "жизнь"

Глава 13

Прошло несколько месяцев. Первый семестр на первом курсе медицинского университета оказался не адом, на который я была готова, а странной, изматывающей, но всё же освоенной территорией. Я научилась существовать в этом параллельном мире, где я была одновременно самой старшей и самой голодной до знаний. Мой щит — безупречная подготовка и ледяное спокойствие — работал. Шёпот за спиной прекратился, когда на первой же серьёзной контрольной по биологии я получила единственную в группе пятёрку, детально расписав механизм синтеза АТФ. Ко мне стали обращаться за помощью. Не за дружбой — за объяснениями. Я стала «Гордеевой», а не «той тётенькой». Это была победа.

Некоторые предметы, к моему удивлению и облегчению, пошли в зачёт. Латынь, как я и ожидала, сдала экстерном после бессонной недели с учебником. Преподавательница, увидев мой результат, лишь хмыкнула: «Ну, хоть кто-то это язык уважает». Историю медицины закрыли рефератом о становлении отечественной военно-полевой хирургии. Но основа основ — химия, биология, физика — оставались со мной и со всеми.Было тяжело, но это была честная, чистая тяжесть. Никто не называл меня «прозябающей». Здесь я была в строю.

Именно в этот период, когда я начала чувствовать почву под ногами не как беглец, а как студент, в мою жизнь снова вплыл Роман. Сперва осторожно: нейтральное смс с вопросом о здоровье Маши. Потом звонок, где он, слегка запинаясь, спросил, не осталось ли в доме его старого стетоскопа — якобы тот был «счастливым». А потом, в один из промозглых вечеров, когда я сидела над конспектом, раздался его голос в трубке без обычной ледяной насмешки.

— Майя. Как учёба?

— Нормально, — ответила я сухо, откладывая ручку.

— Слушай... — он сделал паузу, и в тишине я услышала его тяжёлый выдох. — Мне сегодня декан звонил по поводу совместного исследовательского гранта. Разговор зашел и о тебе.

Я насторожилась, но промолчала.

— Говорит: «Ваша Майя Викторовна — приятное исключение. Дисциплинированная и очень мотивированная студентка. В её годы такой целеустремлённостью не каждый может похвастаться». — Роман произнёс это с какой-то странной смесью гордости и недоумения. — Я... честно, не ожидал такого отзыва. От него.

В его голосе звучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. Не личное — профессиональное. Как будто он услышал положительную характеристику о коллеге от уважаемого специалиста.

— Спасибо, что передал, — сказала я нейтрально, хотя внутри что-то ёкнуло. Похвала декана, даже такая сдержанная, значила для меня больше, чем любые пятёрки в зачётке.

— Я, наверное, был слишком резок. Тогда. По поводу... всего этого, — продолжил он, и в его тоне появилась непривычная неуверенность.

— Был, — коротко согласилась я.

— Дом... без тебя пустой. Никита съехал к другу, Маша вечно у тебя. Я прихожу — тишина. Холодильник пустой. Рубашки неглаженые.

Меня передёрнуло от этой бытовой тоски в его голосе. Это не было покаянием. Это была констатация дискомфорта.

— Я не горничная, Ром. И не сиделка. Ты прекрасно можешь нанять домработницу и заказать еду на неделю вперёд.

— Не в этом дело! — в его голосе прорвалось раздражение, но он тут же взял себя в руки. — Я хочу сказать... Может, хватит этого противостояния? Ты доказала свою точку. Ты молодец. Ты учишься. Но можно же как-то... совместить? Вернуться домой. Учиться, если так хочешь. Но жить — здесь. Как семья. Я... я скучаю.

Последние слова прозвучали натужно, будто их вытащили клещами. Но они были сказаны. «Я скучаю». Не «я люблю тебя». Не «я был неправ». «Я скучаю». По привычке. По удобству. По глаженым рубашкам.

И, чёрт побери, что-то ёкнуло у меня внутри. Не любовь, нет. А старая, глупая надежда. На то, что всё можно отмотать назад. Что он наконец увидел во мне человека, а не функцию. Что дети снова будут за одним столом. Что я смогу учиться, не чувствуя себя партизанкой в доме. Это была слабость. Миг слабости, вызванный усталостью, одиночеством и этой дурацкой, предательской тоской по налаженному быту, по своему углу.

— Я... не знаю, Роман, — сказала я честно, чувствуя, как внутренний ледник даёт трещину. — Мне нужно подумать.

— Подумай, — быстро ответил он, и в его голосе послышались облегчённые нотки, будто он только что закрыл сложный разговор с пациентом. — Никто не торопит.

Я положила трубку и долго сидела, уставившись в тёмное окно, где отражалась моя бледная, измученная учебой тень. Он просил вернуться. После всего. После «прозябания», после холодной войны, после его слов о «цирке». Значит, я всё же заставила его считаться со мной? Значит, мой путь что-то для него значит?

Анастасия Павловна, увидев моё смятение на следующее утро, не сказала ничего. Она лишь спросила:

— Сбивает с курса?

— Сбивает, — призналась я.

— Хороший штурман никогда не меняет курс из-за одной перемены ветра. Слушайте тишину внутри. Там ответ.

Но тишину внутри вскоре разорвало. Случилось это через неделю. После семинаров, на которых получила очередную похвалу от преподавателей,я вышла на улицу смертельно уставшей, но с чувством глубокого удовлетворения. Решила не ехать сразу домой, а зайти в большой книжный за новой литературой по анатомии. Это был мой маленький ритуал поощрения себя

Книжный был в торговом центре рядом с больницей Романа. Я бродила между стеллажами, наслаждаясь запахом бумаги и тишиной, и вдруг увидела их.

У детского уголка с книжками-раскрасками. Роман стоял, скрестив руки на груди, с той мягкой, снисходительной улыбкой, которую я помнила по нашим ранним поездкам в зоопарк с маленькой Машей. Рядом с ним, листая огромный альбом про пони, сидела девочка. Лет пяти. С двумя аккуратными светлыми хвостиками, в розовом пуховике. А чуть поодаль, выбирая что-то на полке, стояла она. Молодая, стройная, в элегантном пальто. Лика. Я узнала её мгновенно — по фотографии в телефоне Маши.

Они выглядели как идеальная семья. Отец, дочка, мама. У них была своя, отлаженная идиллия. Роман что-то сказал девочке, та засмеялась и потянула его за руку. Он наклонился, и в его глазах, обращённых к этому чужому ребёнку, светилось то самое тепло, которого так не хватало нашему дому последние годы.