Развод. Операция "жизнь"

Глава 16

Тишину особняка разорвал резкий, настойчивый звонок у входной двери. Часы показывали половину одиннадцатого. Анастасия Павловна давно удалилась в свои покои. Я сидела над конспектами, разбирая клубок нервных сплетений, и вздрогнула, уронив карандаш. Кто в такой час? Мысли о несчастье с Машей пронзили мозг ледяной иглой.

Я сорвалась с места и почти побежала вниз по лестнице. Распахнула дверь — и застыла на пороге.

На ступеньках, под моросящим дождём, стоял Никита. Без куртки, в мятой футболке, промокший насквозь. Волосы липли ко лбу, а на скуле, чуть ниже левого глаза, краснел свежий, некрасивый синяк. Но хуже синяка было его лицо. Не гневное, не надменное, каким я привыкла его видеть последний год. Оно было пустым. Белым от напряжения, с остекленевшими глазами, в которых плескалась дикая смесь ярости и такого отчаянного, детского несчастья, что у меня сердце оборвалось.

— Никита? Что случилось? Ты…
— Можно войти? — перебил он хрипло, не глядя на меня.
Я отступила, пропуская его внутрь. Он прошёл в прихожую, оставляя за собой мокрые следы, и остановился посредине, будто не знал, куда дальше идти. Стоял, опустив голову, и мелко дрожал — то ли от холода, то ли от чего-то другого.

— Боже мой, ты весь мокрый, замёрз… Иди, скинь мокрое, я принесу полотенце, — засуетилась я, включая режим автопилота, выработанный за двадцать лет материнства. Страх отступил, уступив место жгучей тревоге.

Он молча стянул промокшие кроссовки, машинально принял из моих рук большое махровое полотенце. Вытер лицо, задержал ткань на синяке, стиснув зубы.

— Что это? Как ты умудрился? — спросила я мягче, подводя его в гостиную, к ещё тёплому камину.

Он рухнул в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза.

— Это я об косяк двери. В порыве… ну, ты понимаешь, — его голос был плоским, безжизненным. — Дурак.

— Какой двери? — присела я напротив, не спуская с него глаз.

— Той самой. В доме, — он горько усмехнулся, не открывая глаз. — Был такой идиотский порыв — хлопнуть покрепче. Не рассчитал

— И почему… порыв? — осторожно выдохнула я.

Он открыл глаза и наконец посмотрел на меня. Взгляд был прямым, пустым и страшным.

— Потому что он — тряпка. Потому что он сидел в нашем доме обняв эту… эту девочку, смотрел мультики. .

— В нашем? — не поняла я. — Этот дом теперь только ваш с Машей.

— Ты же знаешь. После вашего развода... мне стало его жалко. Временное решение, пока он не найдёт жильё, — Никита махнул рукой, как отмахиваясь от собственной глупости. — Он просил. Говорил, что ему негде, что всё так быстро... Идиот я. Согласился. А потом как-то незаметно подселилась и она. Со своей девочкой. И вот уже их зубные щётки в нашей ванной, её дурацкие розовые тапки в прихожей, её... она везде.

Он открыл глаза, и в них полыхнула такая ненависть, что мне стало страшно.

— А сегодня... Сегодня она взяла со стола в гостиной. Ту фотографию. Нашу. С рыбалки, помнишь? Где мы все: ты, я, Машка, он. В рамке. И просто... просто понесла к мусорному ведру. Говорит: "Ромаш, ну зачем этот хлам здесь стоит? Напоминания не самые приятные. Давай лучше наше с Машенькой поставим, свеженькое?"

Я почувствовала, как по спине пополз холод.

— И что он?

— Он? — Никита фыркнул, и в этом звуке прозвучала вся накопленная горечь. — Он посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И сказал: «Лик, может, не надо?» А она сделала такие глазки и: «Ромаш, ну я же для уюта стараюсь». И он… он просто повернулся к телевизору. Молча. Будто ничего не произошло. Будто в ведро полетел не кусок моей памяти, а вчерашняя газета.

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— А я… я не выдержал. Сказал, что он — конформистское ничтожество. Что он променял всё на дешёвую пародию семьи.. И никогда тебя не заслуживал.

— Никита…

— И знаешь, что он ответил? — голос сына сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Он встал, подошёл ко мне, совсем близко, и тихо так, чтоб та…не услышала, сказал: «Хватит истерик. Ты взрослый мужчина.У меня своя жизнь, у тебя своя. Иди и живи её».

«Иди и живи». Как последнее напутствие. Как отрезание ломтя.

Я слушала, и во рту стал горький привкус. Не триумфа («я же говорила!»), а нечто другое.

— Я просто вышел, — прошептал Никита, снова закрывая глаза. — Вышел, хлопнул дверью так, что стекло задребезжало. И вот… я здесь. Мне больше некуда идти. И незачем.

В этот момент в дверях гостиной возникла тень. Анастасия Павловна. Она стояла в своём тёмном бархатном халате, опираясь на палочку, и её мудрый, старый взгляд переводился с моего лица — искажённого болью и тревогой — на фигуру моего сына, сжавшегося в кресле, мокрого,раздавленного.Она ничего не сказала. Но в её взгляде не было ни осуждения, ни любопытства. Было понимание. Такое глубокое и печальное, будто она видела не сцену, а целую трагедию, растянутую во времени. Она медленно кивнула мне, едва заметно, словно говоря: «Я здесь. Делай, что должна». И так же тихо отступила в темноту коридора, оставив нас одних.

Этот молчаливый жест придал мне сил. Я встала, подошла к буфету, налила в кружку горячего чая из стоявшего там термоса и принесла Никите.

— Держи. Выпей. Ты продрог.

Он машинально взял кружку, обжёгся, сделал глоток.

— Я не для того, чтобы ты меня жалела, — пробормотал он в пар, поднимающийся от чая.

— Я и не жалею, — сказала я, возвращаясь на своё место. Голос мой, к моему удивлению, звучал ровно и спокойно. — Жалость — для беспомощных. Ты — не беспомощен. Ты просто получил удар ниже пояса от человека, от которого не ждал. Это больно. Это унизительно. Но это не конец.

—На этом всё. Он перестал для меня существовать как отец., — глухо сказал Никита. — Сегодня. Окончательно.

— Возможно. Но не ты для себя. — Я сделала паузу, выбирая слова. — Он выбрал свой путь. Удобный, плоский, без острых углов и старых фотографий. Это его право, как ни цинично это звучит. А ты сейчас выбираешь свой. Прийти сюда — это и есть твой выбор. Не сдаться. Не напиться в стельку в одиночку. Не мстить. А прийти. К матери. Даже если ты злился на неё. Даже если не понимал. Это и есть твоя сила, Никита. Не его «взрослость», которой он тебя учит. А твоя собственная, человеческая.