Развод. Операция "жизнь"

Глава 20

Я почувствовала неладное, когда прошёл уже час, а Анастасия Павловна не вышла из библиотеки. Обычно наш утренний кофе был ритуалом.

Сначала я подумала, что та зачиталась — бывало. Но тишина из-за дубовой двери была слишком густой, слишком неестественной. Не было привычного шороха страниц, лёгкого покашливания.

Осторожно постучала.

- Анастасия Павловна? Кофе остывает.

Ответа не было. Тишина. Толкнула дверь — та не была заперта.

Первое, что я увидела — Анастасия Павловна, сидящая в кресле, склонившаяся вперёд, одной рукой сжимающая грудь, другой — смятый лист бумаги. Лицо - землисто-серое, покрытое испариной. Глаза закрыты, губы синеватые, приоткрытые в беззвучном стоне.

«Боже...»

Я бросилась к ней.

- Анастасия Павловна! Слышите меня?

Веки дрогнули, открылись. Взгляд был мутным, неосознанным, полным боли и паники.

— Таблетки... — прохрипела она едва слышно. — В шкафчике...

Я знала, где аптечка. Схватила нитроглицерин, дала под язык. Руки дрожали, но движения были точными, отработанными.

Не помогает.

Мысли проносились вихрем. Вызвать скорую. Да. Но обычная городская... В час пик... Может не успеть. Нужна реанимация. Сейчас.

Номер я набрала почти на автомате. Костя ответил на первом же гудке, голос напряжённый, будто ждал этого звонка, но не этого известия.

— Костя...
— Майя? Что-то случилось?
— С ней плохо. Очень. Сердце. Я...
Я сделала вдох, стараясь говорить чётко, как учат нас: симптомы, что дала, что не помогает.
— Вызываю скорую, но... Костя, я боюсь, они не успеют в час пик, тут пробки...

На другом конце — секундная, густая пауза. Я почти слышала, как в его голове щёлкают переключатели, как рушится одна реальность и мгновенно собирается другая — ясная, холодная, действенная.

— Жди. Не отходи от неё. Через семь минут у ворот будет наша реанимация. Быстрее городской.
Его голос стал другим. Голосом командира, принимающего решение на поле боя. Ровным, без единой лишней эмоции.
— Но...
— Всё будет, Майя. — Он перебил, и в этих двух словах была не пустая уверенность, а приказ, железное обещание. — Встречай их. Везут в «Асклепий». Я уже звоню Дееву. Всё. Держись.

Через семь минут (я засекла по часам) у ворот особняка завизжали шины. Не обычная «скорая» — белый микроавтобус с логотипом «Асклепия» и красным крестом. Из него выскочили двое санитаров и врач с портативным ЭКГ и дефибриллятором.

Работали молниеносно, без лишних слов. Сняли кардиограмму прямо в кресле, вкололи что-то, переложили на носилки. Я бежала рядом, таща за собой сумку Анастасии Павловны с документами.

— Вы родственница? — спросил врач, уже в машине, запуская капельницу.

— Нет... я...я живу с ней. Но её сын... он ждёт в клинике.

Врач кивнул, не выражая удивления. В его мире всё было возможно.

Машина рванула с места, сирена взвыла, разрезая тишину престижного района. Я сидела на откидном сиденьи, сжав в руках ту самую сумку, и смотрела на бледное, безжизненное лицо Анастасии Павловны. На её пальцы, которые даже в беспамятстве сжимали тот листок.

Клиника «Асклепий» была не похожа на обычную больницу. Здесь не пахло хлоркой и страхом, а лёгкими цитрусовыми ароматами и дорогими материалами. Но под этой оболочкой люкса бился тот же пульс экстренной медицины — быстрые шаги по коридорам, тихие голоса у постов, мерцание мониторов.

Анастасию Павловну доставили прямо в отделение кардиореанимации. Меня попросили ждать в соседней комнате — небольшой, но комфортной, с диваном, мини-кухней и огромным окном во внутренний сад. Здесь, видимо, ждали родственники тех, кого лечили за большие деньги.

Я не могла сидеть. Ходила от окна к двери, прислушиваясь к шумам из-за стены. Через час дверь открылась.

Вошел он. В белом медицинском халате поверх своего темного пиджака и брюк. В руках — планшет. Он выглядел не как убитый горем сын, а как распорядитель. Человек, контролирующий ситуацию в зоне своей ответственности. Его лицо было маской профессиональной собранности. Но я, уже научившаяся читать за его масками, увидела больше. Напряженные скулы. Мелкую дрожь в руке, сжимающей планшет. И глаза... В них бушевала буря, которую он с огромным усилием сдерживал.

— Как она? — выдохнула я.

— Стабильная, — ответил он коротко, подходя к окну и глядя в него, но не видя. —Стенокардия, переходящая в острый коронарный синдром. Стентирование сделали сразу. Кардиолог Деев — лучший. Сказал, шансы хорошие. При условии, что больше не будет... эмоциональных встрясок.

Последние слова он произнёс с лёгкой, горькой иронией, повернувшись ко мне. Он знал, что стало триггером.

— Она читала твоё письмо, — тихо сказала Косте. — Я нашла её... с ним в руках.

Он кивнул, сжал губы. Потом, будто приняв какое-то решение, повернулся и направился к двери в палату.

— Идёшь? — спросила я.

— Мне нужно... посмотреть документацию, — сказал он, но это было отговоркой. Мы оба это понимали.

Он вошёл первым. Я — следом, задержавшись у порога.

Реанимация была полутемной, освещённой только мягким светом ночника и мерцанием мониторов. Анастасия Павловна лежала на функциональной койке, приподнятой в изголовье. Кислородная маска, капельницы, датчики на груди... Она выглядела маленькой и беззащитной, как никогда. Её глаза были закрыты, но по лёгкому движению век было видно — она не спала.

Костя подошёл к койке, взглянул на мониторы, взял историю болезни, которую только что заполнили. Его взгляд скользнул по графе «ФИО пациента»: Орлова Анастасия Павловна. Потом опустился ниже, на графу «Девичья фамилия» (её внесли по старой привычке или для полноты истории). Там стояло: Волкова.

Воздух в палате застыл. Он медленно поднял глаза с карты на её лицо. И в этот момент её веки дрогнули и открылись. Усталые, наполненные физической болью и остатком недавнего урагана, её глаза встретились с его. Ничего не было сказано. Ни «мама», ни «сын». Не было места для этих слов.