Развод. Операция "жизнь"

Глава 21

Ночь в клинике пролетела в странном промежуточном состоянии — не сон и не явь. Меня определили в небольшую, но уютную комнату для родственников, похожую на номер хорошего отеля, если бы не давящая тишина и не витавший в воздухе сладковатый запах антисептика. Я не могла сомкнуть глаз. Картинка — Анастасия Павловна, бледная, сжимающая в пальцах тот листок, — стояла передо мной, как навязчивый кадр. Я была тем проводником, через который правда ударила в самое сердце. В прямом смысле.

Несколько раз я выходила в коридор — пройтись, выпить воды из кулера. И каждый раз натыкалась на него. Константина. Вернее, на его тень — директора клиники Волкова.

Он не уходил. Он работал. В три часа ночи я видела его у сестринского поста, бесшумно скользящего пальцем по графику на планшете, отдающего тихие, чёткие распоряжения дежурной. В пятом часу — разговаривающим по телефону у окна, голос низкий, без интонаций: «Да, Деев, я понимаю. Контрольные анализы в семь. Спасибо». Он был собран, эффективен, абсолютно спокоен. И от этого спокойствия становилось жутко. Это был не покой. Это была глубокая шоковая заморозка.

К утру Анастасию Павловну перевели из реанимации в палату. Не просто палату — светлые апартаменты с панорамным окном в сад, кожаным креслом и телевизором, вмурованным в стену. Витрина частной медицины. Её состояние, как мне сообщила утром старшая медсестра, «стабильно и имеет позитивную динамику».

Константин зашёл к ней около десяти, не один — с кардиологом Деевым, худощавым мужчиной с внимательными глазами хищной птицы. Я сидела в углу, стараясь быть как можно менее заметной, просто на случай, если ей что-то понадобится.

Осмотр был образцово-показательным. Деев говорил, тыча указкой в снимки на экране планшета:
— Реабилитация потребует времени и, что важнее, режима. Полный покой. Как физический, так и, что ещё важнее, эмоциональный.

Она кивала, молча, её взгляд был устремлен куда-то мимо экрана, в окно. Она слушала, но, казалось, слышала что-то другое.

Константин стоял чуть позади Деева, скрестив руки на груди. Его вопросы были деловыми, отстранёнными:
«Каковы риски рестеноза в её случае?»
«Когда можно планировать перевод на амбулаторное наблюдение?»
«Какие ограничения по передвижению на первую неделю?»

И вот в середине этого стерильно-профессионального разговора я заметила движение. Анастасия Павловна попыталась чуть приподняться, чтобы лучше видеть экран, и уголок одеяла сполз с её плеча. Константин, не прерывая своего вопроса Дееву, шагнул вперёл, наклонился и поправил одеяло. Быстро, автоматически, даже не глядя на неё. Его пальцы на мгновение коснулись ткани у её плеча, и он тут же отдернул руку, как от горячего, вернувшись в прежнюю позу. Он даже не запнулся в фразе. Но я увидела. Увидела этот жест, вырвавшийся из-под контроля разума. Жест сына. Или просто человека, который инстинктивно стремится укрыть, защитить того, кто слаб.

Когда они ушли, в палате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим пиком монитора. Я подошла к кровати.
— Как вы себя чувствуете?
— Как выжатый лимон, милая, — она слабо улыбнулась. — Но дышится... дышится легче. И не только из-за стента.
Её взгляд скользнул к закрытой двери, за которой скрылся Константин.
— Майя, ты должна поехать. На учёбу. У тебя же лекции, семинары.
— Сегодня можно пропустить. Я...
— Нет, — она перебила мягко, но твёрдо. — Нельзя. Ты не для того пробивалась сквозь все эти тернии, чтобы теперь из-за меня, старой дуры, сорваться. Я здесь. Со мной лучшие врачи города, — в её голосе прозвучала та самая, знакомая мне сухая ирония, и это было хорошим знаком. — И... мой сын, кажется, тоже здесь. На расстоянии вытянутой руки. За мной присмотрят. А твоё место сейчас — в аудитории. Или с учебником. Обещай, что поедешь.

Она смотрела на меня умоляюще, и я поняла — для неё сейчас важно не только моё будущее, но и ощущение, что не всё в жизни рухнуло, что где-то там, за стенами этой клиники, продолжается нормальная, правильная жизнь, которой она мне когда-то дала шанс.

— Хорошо, — кивнула я, сдаваясь. — Но я вернусь к вечеру. И буду на телефоне.
— Вот и умница. А теперь передай мне, пожалуйста, мою сумку. Там, кажется, лежит... — она замялась, — одна старая книжка. Хочется что-то почитать.

Я подала ей сумку, и наши пальцы ненадолго встретились. Её рука была холодной, но уже не безжизненной, как вчера.
— Спасибо, Майя, — тихо сказала она, и в этих словах был целый мир смыслов, который нам ещё предстояло расшифровать. — За всё.

Вечером я вернулась в клинику, прямиком из университета, с рюкзаком, набитым конспектами. В палате было приглушённое освещение. Анастасия Павловна дремала, книга — старый томик Булгакова — лежала у неё на груди. Я присела в кресло у окна, решив не будить её.

Шаги в коридоре заставили меня обернуться. Константин. Он был без белого халата, в том же тёмном пиджаке, что и вчера, и казался невероятно усталым. Он на мгновение замер в дверном проёме, глядя на спящую фигуру, потом тихо вошёл.

Он тихо, почти беззвучно, кивнул мне.Это было короткое, усталое движение головы, которое говорило: «Я тебя вижу. Ты все еще здесь. Спасибо.»

Я ответила таким же легким кивком, давая понять, что не помешаю.

Константин подошёл к стойке с мониторами, изучил показания, затем его взгляд упал на книгу .Он осторожно, двумя пальцами, взял книгу, чтобы она не упала. В этот момент она проснулась.

— Я... не хотел будить, — его голос прозвучал глухо, неестественно тихо. — Книга могла упасть.

— Это ничего, — она сказала, и её голос был хриплым от недавнего сна и, возможно, от чего-то ещё. — Я уже выспалась за все эти годы.

Он медленно положил книгу на тумбочку, как будто это была музейная ценность.
— Деев говорит, динамика положительная. — Он снова говорил о деле. Это была его территория безопасности. — Но вам нужен полный покой. Никаких волнений.
— Волнения, — она повторила это слово, глядя на него. — Интересная формулировка. А как, по-вашему, их избежать, Константин Александрович? Если они уже здесь. — Она чуть приподняла руку, указывая слабым жестом то ли на свою грудь, то ли на пространство между ними.