Развод. Операция "жизнь"

Глава 24

Весна ворвалась в отделение не календарём, а запахами: талым снегом, принесённым на подошвах посетителями, и тем неуловимым, обнадёживающим ароматом обновления, который просачивался даже сквозь стерильные фильтры больничных окон.

Профессор Игнатьев, заведующий реанимацией, оказался тем наставником, о котором можно только мечтать. Суровый, с вечно нахмуренными бровями и голосом, от которого у молодых ординаторов подкашивались колени. Но за этой внешней бронёй скрывался умнейший диагност и человек, для которого медицина была не работой, а служением. Он не хвалил. Никогда. Но его редкое «Неплохо, Волкова» звучало для меня дороже любых дипломов.

— Почему вы выбрали именно этот антибиотик? — допрашивал он меня на утреннем обходе, ткнув пальцем в историю болезни пожилого пациента с пневмонией. — Не читайте мне лекцию из учебника про пенициллины. Докажите, исходя из этого пациента. Его возраст, его хронические болячки, его анализы.

Я собиралась с мыслями, чувствуя, как горят щёки, и отвечала. Иногда — запинаясь, иногда — находя нужные аргументы прямо на ходу. Он слушал, не перебивая, потом кивал или, наоборот, качал головой и начинал объяснять заново, но уже с другой стороны. С ним я училась не запоминать, а мыслить.

Каждый спасённый пациент, каждая удачно проведённая манипуляция были каплей, медленно, но верно наполнявшей чашу моего профессионального самоуважения.

И в этот, казалось бы, чистый, профессиональный период, мне пришлось столкнуться с Ликой в рабочей обстановке. Не мельком, не в коридоре — на совместном дежурстве.

Вечер был тяжёлым. Поступил пациент с декомпенсацией сердечной недостаточности, и ему потребовалась срочная катетеризация подключичной вены. Процедура не из простых, требующая идеальной стерильности и твёрдой руки. Я готовила лоток с инструментами в палате интенсивной терапии, когда дверь открылась и вошла Анжелика. Сегодня она дежурила в этом блоке.

На мгновение повисла пауза. Мы обе оценили ситуацию: мне нужен был ассистент, она — единственный медработник здесь, кроме меня.

— Вам ассистировать? — спросила она. Голос был подчёркнуто холодным, официальным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Да, пожалуйста, — ответила я ровно, не глядя на неё, продолжая раскладывать стерильные салфетки. Сейчас не до личных счётов. Есть пациент, и его жизнь важнее.

Она встала напротив, надела стерильные перчатки. Работали мы молча, но чётко. Она подавала инструменты, я работала. Пальцы сами помнили каждое движение: обработка, анестезия, пункция, проведение катетера. Контрольный аспирационный тест — кровь пошла легко. Фиксация. Всё.

Я закончила, бросила использованные иглы в контейнер для острых отходов, прикрепила систему с инфузией. Пациент, пожилой мужчина, облегчённо выдохнул, прикрыл глаза. Когда я обернулась, Лика смотрела на меня в упор. В её взгляде читалась странная смесь: профессиональное уважение, смешанное с откровенной, почти детской досадой.

— Вы... уверенно делаете это, — процедила она сквозь зубы.

Я выдержала паузу, снимая перчатки. Слова пришли сами собой — не злые, скорее, констатирующие.

— Двадцать лет тренировалась на Романе, — сказала я, не глядя на неё, аккуратно сворачивая использованные материалы. — Он любит, когда всё стерильно и по протоколу. Привычка выработалась.

Она замерла. Я чувствовала её взгляд спиной — обжигающий, полный негодования. Но мне было всё равно. Я вышла из палаты, оставив её стоять в лёгком столбняке. Укол получился нечаянным, но точным. И, чего греха таить, принёс мне странное, почти детское удовлетворение.

На следующий день ко мне подошла Валентина Ивановна, старшая медсестра отделения. Женщина с добрым, испещрённым морщинами лицом и тридцатью годами стажа в этих стенах. Она отозвала меня в тихий уголок у служебного лифта, где пахло старыми бумагами и хлоркой.

— Майя, можно тебя на пару слов? — начала она, оглядываясь. — Ты у нас молодец, я давно за тобой наблюдаю. Вкалываешь, как лошадь, и голова на плечах есть. Многие это видят. Но... будь осторожней с Воронцовой.

— А что с ней не так?

Валентина Ивановна понизила голос:
— Она не так проста, как хочет казаться. Шевелит ушами. Информацию собирает. Я сама слышала, как она пару раз расспрашивала санитарок про тебя. Не по-дружески расспрашивала, а так... будто бы материал на тебя собирает. Про график твой, про пациентов, с которыми ты работаешь. Ты уж смотри в оба.

Тревожный звоночек прозвенел в голове. Я поблагодарила Валентину Ивановну и пошла на обход, но её слова застряли где-то под черепом. «Материал собирает». Зачем? С какой целью?

Ответ пришёл быстрее, чем я ожидала.

В середине дня, когда я заполняла карты в ординаторской, зазвонил рабочий телефон. Голос дежурного администратора звучал напряжённо, с металлическими нотками:

— Майя Викторовна, вам срочно нужно прибыть в отделение реанимации. Чрезвычайное происшествие. У пациента, которого вы вчера катетеризировали, диагностирован сепсис. Подозрение на нарушение правил асептики. Собирается комиссия.

Лёд пробежал по спине. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, тяжёлое и частое. Тот самый пациент. Пожилой мужчина с сердечной недостаточностью. Катетеризация, которую я делала. Ассистировала — Анжелика.

Я шла по коридору в реанимацию, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Мысленно я прокручивала вчерашнюю процедуру снова и снова, как заезженную плёнку. Катетеризация подключичной вены. Всё по протоколу. Двойная обработка кожи антисептиком. Стерильные перчатки, маска, шапочка. Ассистентка подавала инструменты — её движения были чёткими, без замечаний. Где? Где мог произойти сбой?

Возле ординаторской царило напряжённое оживление. Столпились медсёстры, пара молодых врачей. Среди них я заметила замглавврача Крюкова — того самого, с холодными глазами, который всегда смотрел на меня с плохо скрываемым презрением. Его лицо было невозмутимым, но в уголках губ таилось что-то, похожее на удовлетворение.