Развод. Операция "жизнь"

Глава 25

очь после разговора с Ликой я провела без сна. Ворочалась, слушала дыхание Кости, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. Мысли метались, как обезумевшие птицы: пациент, сепсис, комиссия, её испуганные глаза. «Материал собирала». Зачем? Чтобы что? Подставить меня? Или просто на всякий случай держать камень за пазухой?

Утром Костя, почувствовав моё состояние, не стал задавать вопросов. Только прижал к себе крепче, поцеловал в висок и сказал:
— Что бы ни случилось, я рядом. Помни.

Я кивнула. Легче не стало, но появилась точка опоры.

В отделении меня встретили настороженными взглядами. Новости разносятся быстро. Валентина Ивановна, встретив меня в коридоре, сочувственно покачала головой, но ничего не сказала — только пожала руку повыше локтя, ободряюще. Я прошла в ординаторскую, стараясь не обращать внимания на шёпот за спиной.

Часа через два меня вызвал Игнатьев.

— Майя Викторовна, зайдите, — сухо бросил он, приоткрыв дверь своего кабинета.

Я вошла, готовясь к новому допросу. Но в кабинете, кроме Игнатьева, сидел пожилой мужчина в очках с тонкой оправой, которого я раньше не видела. И, что удивительно, Крюкова не было.

— Садитесь, — кивнул Игнатьев на стул. — Это Сергей Борисович, главный эпидемиолог больницы. Мы решили не ограничиваться формальной проверкой, а провести полноценное эпидемиологическое расследование.

У меня ёкнуло сердце. Расследование — это серьёзно. Но, с другой стороны, это шанс.

— Я готова сотрудничать, — сказала я твёрдо.

Следующие два часа мы провели в процедурной, куда принесли все журналы, все упаковки из той самой партии катетеров, все документы по стерилизации. Сергей Борисович работал методично, без эмоций, как хорошо отлаженный механизм. Он осмотрел каждую упаковку, сравнил номера серий, проверил сроки годности, условия хранения.

Игнатьев стоял рядом, наблюдал, изредка задавая уточняющие вопросы. Я отвечала чётко, стараясь не суетиться. Руки слегка дрожали, но голос звучал ровно.

В какой-то момент Сергей Борисович надел лупу и принялся изучать одну из упаковок особенно тщательно. Потом отложил её, взял другую, из той же партии. Поднял на меня глаза:

— Вы вскрывали этот набор непосредственно перед процедурой?

— Да. При мне. Ассистентка — Воронцова — подала его, я проверила целостность и вскрыла.

Он кивнул и снова углубился в изучение. Потом подозвал Игнатьева:

— Иван Петрович, взгляните.

Они отошли в сторону, зашептались. Я сидела как на иголках, но заставляла себя дышать ровно. Наконец Игнатьев повернулся ко мне.

— Майя Викторовна, можете идти. Мы сообщим о результатах.

— Что... что там? — не выдержала я.

Сергей Борисович снял очки, протёр их платком.
— На нескольких упаковках из этой партии, включая ту, что использовали вы, есть микроскопические повреждения. Не видные невооружённым глазом, но достаточные, чтобы нарушить стерильность при определённых условиях хранения или транспортировке. Скорее всего, это производственный брак или нарушение температурного режима на складе. Вашей вины здесь нет.

Воздух вышел из лёгких с шумом, которого я не могла сдержать. Я закрыла глаза и на секунду позволила себе просто... выдохнуть.

— А пациент? — спросила я, открывая глаза. — Он...

— Боремся, — коротко ответил Игнатьев. — Прогноз осторожный, но положительный. Антибиотики подобрали правильно, кстати, — он взглянул на меня с тем самым редким одобрением. — Ваша рекомендация.

Я кивнула, не в силах говорить. Хотелось плакать — от облегчения, от усталости, от всего сразу. Но я сдержалась.

Выходя из кабинета, я столкнулась в коридоре с Игнатьевым, который вышел следом.

— Майя, — окликнул он меня. Я обернулась. — Вы хорошо держались. И профессионально мыслили.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. А я стояла и смотрела ему вслед.

Ограничение на инвазивные процедуры с меня сняли на следующий же день. Но осадок остался.

Я думала о Лике. Формально она была чиста — бракованная партия, системная ошибка. Но её испуганные глаза, её нервозность, её расспросы... Она знала. Знала, что с этой партией что-то не так? Или просто почувствовала возможность ударить и ухватилась за неё, не думая о последствиях для пациента? Этого я не узнаю никогда. Но то, как она молчала, позволяя комиссии подозревать меня, сказало мне о ней больше, чем любые улики.

Мы встретились в коридоре через два дня. Она шла с поста, я — из процедурной. Разминуться в узком проходе было невозможно. Она остановилась первой.

— Я слышала, вашу невиновность доказали, — сказала она с натянутой улыбкой. — Поздравляю.

— Спасибо, — ответила я, не останавливаясь.

— Майя! — окликнула она, когда я поравнялась с ней. Я остановилась, но не обернулась. — Вы... вы действительно думаете, что я могла... специально?

Я медленно повернула голову и посмотрела ей в глаза. В них не было вызова. Только усталость и, кажется, настоящий, неприкрытый страх. Страх перед ответом.

— Анжелика, — сказала я тихо, — я ничего не думаю. Я просто знаю, что, когда решалась судьба пациента и моя репутация, вы молчали. Вы не пришли и не сказали: «Я помню, что с той партией были проблемы». Вы ждали, чем кончится. И это говорит само за себя.

Она побледнела. Хотела что-то ответить, но я уже ушла. Мне не нужна была её исповедь. Мне нужно было другое — понять для себя самой, что я больше не жертва в этой игре. Я игрок. И у меня есть право выбирать дистанцию.

Вечером, вернувшись домой, я долго стояла под горячим душем, смывая с себя больничные запахи и напряжение этого бесконечного дня. Костя ждал внизу с ужином и бутылкой хорошего вина.

— По глазам вижу — всё хорошо, — сказал он, когда я спустилась.

— Всё хорошо, — кивнула я, садясь напротив. — Более чем. Меня оправдали.

— А её? — он понял без пояснений.

Я покачала головой.
— Её — формально да. Но морально... она проиграла. И сама это знает.