Развод. Операция "жизнь"

Глава 27

Я не поняла вопроса. Но переспрашивать не стала.

Утром, ещё до того, как я успела налить себе кофе, зазвонил телефон. Маша. Голос у неё был чужой — не тот звонкий, каким она всегда начинала разговор, а какой-то сплюснутый, будто она говорила из-под одеяла.

— Мам, папа в онкологии.

Я замерла с чайником в руке. Кофе, не успев пролиться, застыл в носике.

— Что?

— Рак желудка. Начальная стадия. Лика мне сказала, она плакала, не знает, что делать. Он таблетки выбросил, никого к себе не пускает. Говорит, что сам справится. А сам... мам, он уволился.

Чайник дрогнул в моей руке, и я поставила его на плиту, чтобы не уронить. Уволился. Роман Гордеев, для которого больница была вторым домом, операционная — храмом, а скальпель — продолжением руки. Уволился. Выбросил таблетки. Заперся.

— Я приеду, — сказала я, хотя ещё секунду назад не знала, что скажу.

— Мам, ты уверена? Он же...

— Я приеду, Маша.

Я положила трубку и обнаружила, что Костя стоит в дверях кухни. Он слышал. Конечно, слышал. В нашем доме стены тонкие, а утро было слишком тихим.

— Онкология? — спросил он.

— Да.

— Поехали.

Не «ты уверена?», не «зачем тебе это?». Просто «поехали». Я посмотрела на него — в его глазах не было ни тени сомнения. Только спокойная, твёрдая готовность быть рядом. Даже с тем, кто когда-то сделал мне больно. Может быть, именно поэтому.

Мы вышли из дома, когда город ещё только просыпался. Костя вёл машину молча, и я была ему за это благодарна. Слова сейчас были лишними.

Онкологический центр встретил меня запахами, от которых заныло под ложечкой. Стерильная чистота, приглушённые голоса, медсёстры в голубых халатах, скользящие по коридорам бесшумно, как тени. Я поднялась на третий этаж и остановилась у двери с номером 6. За ней была тишина. Не та, что бывает в пустой палате, а та, что возникает, когда внутри кто-то есть, но делает вид, что его нет.

Я вошла без стука.

Роман сидел на кровати, отвернувшись к окну. За стеклом висело серое небо, готовое то ли к дождю, то ли к снегу. На тумбочке — стопка бумаг, стакан с водой и блистеры лекарств. Нетронутые.

— Уходи, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был глухим, безжизненным.

Я закрыла за собой дверь и села на стул у кровати.

— Нет.

Он медленно повернулся, и я увидела его лицо. Серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Не тот Роман, который когда-то блистал на конференциях и диктовал свои правила в операционной. Другой. Потерянный. Напуганный. Человек.

— Зачем ты пришла? — спросил он, и в его голосе не было привычной колкости. Только усталость.

— Потому что Маша плакала по телефону.

Он дёрнулся, будто от удара.

— Ты хочешь, чтобы она плакала на твоих похоронах? — спросила я прямо. — Или чтобы Никита объяснял своим детям, почему их дедушка не захотел бороться?

— Не твоё дело.

— Моё. Потому что эти дети — мои дети. И потому что моя операция под названием «жизнь» удалась. Я выжила. Я научилась быть счастливой. И теперь я хочу, чтобы ты тоже выжил. Не ради нас — ради себя. Ради того ребёнка, которого носишь не ты, но который будет звать тебя папой. Дай нам помочь.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Ледяная корка, которой он обложил себя за эти годы, давала трещину.

— Я хирург, — сказал он хрипло. — Я знаю, что такое рак. Я видел, как люди умирают. Как их разрезают, сшивают, травят химией, а они всё равно...

— Ты жив, — сказала я. — Прямо сейчас. Ты дышишь, говоришь, злишься. Пока ты жив, есть шанс. Не для статистики — для тебя. Один человек, одна жизнь. Твоя. Не смей выбрасывать её в мусорку только потому, что тебе страшно. Страшно всем. Разница только в том, кто идёт дальше, а кто остаётся сидеть на кровати и ждать конца.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Я смотрела на неё и не верила. Роман Гордеев плакал. Впервые за все годы, что я его знала.

— У Кости есть знакомый хирург, — сказала я, помолчав. — Специалист по онкологии желудочно-кишечного тракта. Один из лучших.

— Почему он это делает? — спросил он тихо. — Твой... Костя. Почему он помогает человеку, который...

— Потому что он — человек, — сказала я. — В отличие от некоторых, он не делит мир на своих и чужих. И потому что я хочу спать спокойно. А он хочет, чтобы я спала спокойно.

Роман усмехнулся — слабо, но в этой усмешке не было горечи. Было что-то похожее на сдачу.

— Странный у тебя муж.

— Да, — согласилась я. — Повезло.

Он молчал долго. Я не торопила. За окном начинался дождь — мелкий, почти невесомый. Капли стекали по стеклу, размывая серое небо.

— Ладно, — сказал он наконец. — Звоните своему хирургу.

Я кивнула, встала. У двери обернулась.

— Роман.

— Что?

— Лекарства. Начни пить сегодня. Хирург не будет оперировать пациента, который сам себе не помогает.

Он посмотрел на блистеры, потом на меня. Взял один, вынул таблетку, проглотил. Молча. Не запивая.

Я вышла в коридор. Там ждали Костя и Маша. Дочь — заплаканная, с надеждой в глазах. Костя — спокойный, с рукой на её плече.

— Согласился? — спросила Маша.

— Согласился.

Она всхлипнула и бросилась ко мне на шею. Я обняла её, чувствуя, как дрожат её плечи, и смотрела поверх её головы на Костю. Он улыбнулся — чуть заметно, одними глазами.

— Я позвоню, — сказал он.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Мы же семья.

Мы вышли из больницы под дождь. Маша поехала к себе, а мы с Костей медленно побрели к машине, держась за руки. В воздухе пахло весной и чем-то ещё — тем самым, чему я не могла подобрать названия.

— Ты как? — спросил Костя, когда мы сели в машину.

— Странно, — призналась я. — Я думала, что буду рада. Что его слабость меня... порадует. А вместо этого...

— Вместо этого ты просто сделала то, что должна была, — закончил он. — Потому что ты — это ты.