Развод. Операция "жизнь"

Глава 28

Операцию назначили через две недели.

Вознесенский, седой, молчаливый, с руками, которые, казалось, жили отдельной от него жизнью, объяснял коротко и сухо:
— Опухоль небольшая, стадия ранняя. Ждать не опасно, но и тянуть не стоит. Две недели — на подготовку. Анализы, КТ, консультация кардиолога. И чтобы психологически собрался.

Роман слушал, не перебивая. Кивнул. Сказал только одно:
— Сделаем.

Эти две недели стали испытанием для всех.

Предоперационная подготовка, капельницы, бесконечные анализы. Лика, огромная, с трудом передвигающаяся, сутками сидела в коридоре, боясь войти в палату — Роман запретил. Он вообще никого не хотел видеть, кроме Маши и Никиты. И, как ни странно, меня.

— Странно, — сказал Костя, когда я собиралась в больницу в третий раз за неделю. — Он тебя годами не замечал, а теперь без тебя — никуда.

— Ему нужен не я, — поправила я, завязывая шарф. — Ему нужен кто-то, кто не боится его слабости. Дети боятся. Лика боится. А я... я уже видела его разбитым.

Костя посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Поехали.

Мы ездили вместе. Он ждал в коридоре или в машине, не навязываясь, не задавая лишних вопросов. Просто был рядом.

Операция была назначена на 10 утра. Маша и Никита были там намного раньше— бледные, с красными глазами. Лика сидела на скамейке у входа, вцепившись в живот обеими руками, и раскачивалась вперёд-назад, как маятник. Рядом с ней, положив руку ей на плечо, стояла... Анастасия Павловна.

Я замерла на полпути.

— Ты её привёз? — спросила я Костю.

— Сама. Напросилась, — ответил он. — Сказала: «Я не имею права здесь быть, но я хочу. Ради детей».

Я подошла к ней. Она выглядела старше, чем обычно, но держалась прямо, как солдат на посту.

— Вы не обязаны были...

— Я не для него. Я для тебя. И для них, — она кивнула в сторону Маши и Никиты. — В такие дни люди должны быть рядом. Даже если тот, кто нуждается в этом, — дурак.

Я не нашлась, что ответить. Просто сжала её руку.

В операционную Романа увезли в девять сорок. Он был уже под премедикацией, сонный, отрешенный, но когда каталка поравнялась со мной, остановил медсестру слабым движением руки.

— Майя, — позвал он.

Я наклонилась.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Что не дала мне тогда... сбежать.

— Не благодари раньше времени, — ответила я. — Сначала выйди.

Он слабо усмехнулся — тем самым, новым, незлым усмешком, который появился у него за эту неделю.

— Постараюсь.

Каталка скрылась за дверями операционного блока. Я стояла и смотрела, как закрываются тяжёлые створки, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок.

Операция длилась шесть часов.

Мы ждали в коридоре на третьем этаже — все вместе. Маша и Никита на неудобном пластиковом диване, Лика в кресле, вцепившаяся в свою сумку, Анастасия Павловна в углу, с прямой спиной и неподвижным лицом. Костя принёс кофе из автомата — безвкусный, тёплый, но это было хоть что-то.

В какой-то момент Лика не выдержала.

— Я не хочу, чтобы он умер, — прошептала она, глядя в пол. — Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос без отца.

— Не умрёт, — ответил Костя спокойно. — Вознесенский лучший.

Лика хотела что-то ответить, но не успела. Двери операционной открылись.

Вышел Вознесенский. Усталый, бледный, но спокойный.

— Всё, — сказал он. — Опухоль удалена полностью, макроскопически всё чисто. Но кончательный ответ даст гистология. Ждите три дня.

Маша всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Никиты. Лика закрыла глаза и медленно сползла на скамейке, обхватив живот руками. Анастасия Павловна перекрестилась — быстро, почти незаметно, как это делают старые люди, привыкшие надеяться на чудо.

В реанимацию пускали только ближайших родственников. Маша и Никита ходили по очереди, выходя бледные и молчаливые. Лику не пускали — давление подскочило, врачи боялись, что стресс навредит и ей, и ребёнку. Она металась по коридору, пока кто-то из медсестёр не сжалился и не разрешил посидеть у поста.

Костя уехал через два часа — нужно было на работу. Перед отъездом он обнял меня, поцеловал в висок и сказал:

— Он справится. Ты сделала всё, что могла.

— Мы, — поправила я.

— Мы, — согласился он.

А на следующий день случилось то, чего никто не ожидал.

Меня позвала старшая медсестра реанимации — строгая женщина с усталыми глазами и голосом, не терпящим возражений.

— Майя Викторовна, пациент Гордеев просит вас зайти.

— Меня? — удивилась я. — Я не родственница.

— Знаю. Но он просит. Сказал: «Приведите Волкову. И того мужчину, который с ней. Если он ещё здесь».

Я нашла Костю в машине — он читал документы, дожидаясь меня.

— Тебя зовут, — сказала я.

— Меня? — он поднял бровь.

— Да. Странно, правда?

Мы вошли в реанимацию. Роман лежал на койке, бледный, исхудавший, обвешанный датчиками и капельницами. Но глаза — глаза были открыты. И в них не было того ледяного холода, который я привыкла видеть годами.

— Зачем звали? — спросил Костя, остановившись у койки. Голос его был ровным, без вызова, но и без особого радушия.

Роман посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на меня, снова на Костю.

— Хотел сказать, — голос его был слабым, хриплым, но каждое слово звучало отчётливо. — Ты... вы... могли не помогать. Имели полное право пройти мимо. Не сделали.

— И что? — спросил Костя.

— И... спасибо, — Роман выдохнул это слово, будто поднимал тяжесть. — Я не умею просить. Не умею благодарить. Но вы... ты... — он запнулся, сглотнул. — Ты поступил как мужчина. Не каждый бы смог.

Костя молчал долго. Я видела, как напряглись его скулы, как он перебирает в голове ответы — злые, колкие, ироничные. Но когда он заговорил, голос его был тихим и спокойным.

— Я не ради тебя это делал, Гордеев. Я ради неё, — он кивнул в мою сторону. — И ради её детей. Которые, кстати, тоже мои теперь, если что. Так что забудь про благодарность. Живи давай. И попробуй только не оправдать надежды.