Развод. Осколки нашей семьи

Глава 16. С кем не бывает?

Давид

Дверь распахивается, и тесть предстает на пороге моего кабинета. Лощеный, ухоженный. В идеально выглаженном костюме и выражением брезгливой надменности на лице.

– Здравствуй, Давид.

– Добрый день, – отзываюсь, глядя на него исподлобья.

Проходит внутрь. Оглядывается. Зачем-то двигает статуэтку, стоящую на полке, и негромко роняет:

– Тебе надо освежить ремонт в офисе. Этот морально устарел.

Да что вы, блин, говорите?!

– Меня все устраивает, – отвечаю я с акцентом на слово «меня». – Люблю винтаж.

– Это несолидно. К тебе ходят люди с большими деньгами. Они должны видеть, что имеют дело с серьезным человеком.

– Пафосный ремонт далеко не показатель серьезности, – отрезаю я, тоном давая понять, что дискуссия на эту тему окончена. – С чем пожаловали, Владимир Павлович?

Тесть неспешно продвигается вглубь моего кабинета. Осматривает кресло для посетителей и, пару секунд поколебавшись, опускается в него.

– С Мариной вчера виделся. Разговаривал.

И снова тишина. Будто сообщение факта, о котором я и так знаю, должно произвести на меня какое-то впечатление.

– Как вам больница? – без интереса осведомляюсь я, припоминая, что совсем недавно он яро рвался перевести Марину в другую.

– Пойдет, но речь сейчас не об этом, – складывает руки в замок. – Речь о тебе, Давид.

Шумно вбираю воздух через ноздри. Кто бы знал, как меня достала его манера говорить урывками и выдерживать поистине театральные паузы. Мой тесть, очевидно, полагает, что таким образом усиливает эффект от слов, но на деле это ни черта не так.

– Давайте к сути, Владимир Павлович, – поторапливаю я. – Мне работать нужно.

– У тебя семья рушится, а ты о работе думаешь? – осуждающе вздергивает продбородок.

А, вот оно как. Уже папочке напела о том, какой я плохой и неверный. Что ж, неудивительно. Вполне в духе моей жены.

– Да, в рабочее время я предпочитаю думать о работе, – отвечаю с вызовом. – За это мне и платят.

– Ты, я смотрю, все шутки шутишь, Давид, – тесть вздыхает. – А ситуация меж тем очень и очень серьезная. Разве ты этого не понимаешь? Марина уходит от тебя. В прямом смысле этого слова.

– Ну уходит и уходит. Вы-то здесь при чем?

– При том, что она моя дочь. И я не могу просто стоять и смотреть, как ты втаптываешь ее в грязь.

– Мы с Мариной взрослые люди и в состоянии сами решить проблемы, возникающие в браке. А что касается грязи, то никто ее туда не втаптывает. Я всегда относился к ней с любовью и уважением.

– Да ну? – со скепсисом. – А интрижка с ее подругой – тоже проявление уважения?

– Не судите о том, чего не знаете, Владимир Павлович.

– То есть ты не спал с Меркуловой?

– Не спал, – выдерживаю его пристальный взгляд.

– И измен, стало быть, за тобой не числится?

– Именно так.

– Тогда почему Марина убеждена в обратном?

– Это сложно объяснить, – массирую гудящие виски, – однако я постараюсь это сделать.

– Уж будь добр, Давид.

– Но не вам, – делаю многозначительную паузу, – а Марине.

– Марина видеть тебя не хочет! Не то что слушать!

– Я решу этот вопрос. В конце концов, она моя жена.

Чуть наклонив голову набок, тесть внимательно меня рассматривает. Словно я подопытная мартышка, а он ученый. Затем прокашливается, расстегивает пуговицу пиджака и куда более спокойным тоном продолжает:

– Давид, давай поговорим открыто. Как мужчина с мужчиной. Я понимаю, что брак – это далеко не всегда радость, праздник и фанфары. Это трудно, изматывающе, иногда откровенно скучно. Нет ничего плохого в том, чтобы отвлечься. Человеческие слабости никому не чужды. Ну ошибся, ну сходил налево – с кем не бывает? Но ты же понимаешь, что ваша с Мариной семья дороже всего на свете. Тем более, когда она снова беременна. Разве ты готов поставить на карту годы счастливого брака ради какой-то посторонней девицы? Я допускаю, что в конкретный момент времени тебе хорошо с ней, но любая страсть рано или поздно проходит, а семья – вечна.

– Вы меня не слышите, Владимир Павлович, – качаю головой. – Я не ходил налево.

– Да-да, конечно, – усмехается, махнув рукой. – Ты эти сказочки оставь для Марины, хорошо? Женщины очень любят их слушать. Купи цветов, скажи, что ты ее любишь, и сделай так, чтобы твоя женщина была счастлива.

– Погодите, то есть вы убеждены, что я изменил Марине, но при этом все равно настаиваете на нашем воссоединении?

– Конечно!

– А как же то, что я ее недостоин? То, что она могла найти кого-то получше?

– Ну теперь-то уж что, – сокрушенно вздыхает. – Двое детей, третий на подходе… Поздно делать рокировки, Давид. Теперь уж как есть.

– Ясно. То есть, по-вашему, шикарный веник цветов и фальшивое покаяние искупят мою вину перед Мариной?

– В каком-то смысле да, – разводит руками.

– М-да-а-а… – тяну разочарованно. – Высоко же вы цените свою дочь.

Лицо тестя вытягивается. Кажется, он не вполне понял, что я имею в виду.

– Марина не из тех женщин, кто будет молчаливо терпеть, пока ей вешают лапшу на уши, – продолжаю я. – Она сильная, независимая и знает себе цену. Ее не купишь красивыми словами и подарками. И мне очень жаль, что за тридцать семь лет ее жизни вы так и не узнали свою дочь.

– Давид, ты неправильно понял…

– Я понял все правильно, но обещаю никогда не передавать ваши слова Марине. Ибо у меня нет ни малейшего желания, чтобы она разочаровывалась еще и в вас, – говорю, глядя ему прямо в глаза. – А сейчас отчаливайте, Владимир Павлович. И советы свои засуньте глубоко и надолго. Потому что я больше не намерен их слушать.