Развод. От правды не сбежать

Глава 10

Оксана

Вечер. Я стою у плиты, механически помешивая соус. В голове карусель из проваленных встреч и испуганных лиц адвокатов. Где найти того, кто не испугается? Того, у кого есть и принципы, и смелость, чтобы пойти против системы, которую выстроил Влад?

Рядом на кухне мои девочки. Марина с яростью моет картошку, будто пытается содрать с неё кожуру вместе с памятью об отце. Ирина режет зелень, её движения медленные, несобранные. Ее нож раз за разом соскальзывает с укропа, и у меня закрадывается мысль о том, что она может пораниться.

Тишину разрывает шаг. Тяжёлый, уверенный. Влад входит на кухню, уже одетый в выходной костюм. Воздух мгновенно становится густым и колючим, как будто включили невидимую морозилку. Марина так сильно сжимает картофелину, что я слышу хруст. Возможно, это ее сжатые пальцы, а возможно, картофелина сдалась под ее напором.

— Ты уходишь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Голос ровный, как столешница.

— Да. Ужинать не буду. На меня не готовь.

Будто я в последние годы когда-либо готовила специально для него. Он просто привык, что мир вертится вокруг его графика.

— Хорошо, — говорю я спокойно.

Ирина поднимает голову. В её глазах мольба и непросохшие слезы.

— Пап…, — ее голос дрожит, срывается на шепот. — Ты… ты идешь к ней? К ним?

Он поправляет манжет рубашки, его взгляд скользит по ней без малейшей теплоты, как по неодушевленному предмету, который вдруг издал звук.

— Ирина, не задавай глупых вопросов. У меня просто дела. Ты же знаешь, что мне часто приходится отлучаться.

Знает. И она, и я, и каждый в этом доме. Только раньше все безоговорочно верили в его “дела”, а сейчас этот пузырь лопнул.

— Тебе еще любопытно, какие именно у него могут быть дела столь поздним вечером? —встревает Марина. — Какое уж тут может быть любопытство? Все и так понятно, — она не смотрит на отца, её слова шипящие, обращены к сестре, но бьют точно в него. — Ира, переставай уже верить в чудеса. Он же не на работу идёт в восемь вечера в новом костюме и с парфюмом, которым от него разит за километр. Он идет играть в счастливую семью. В идеального папочку для своего чудного наследника.

— Марина, — спокойно говорю я, но она не слышит. Её ярость, копившаяся весь день, находит выход.

— Ты что, думала, он придет к нам, извинится и мы все вместе сядем смотреть семейный фильм о любви? — бросает она Ирине, швыряя вымытую картофелину в миску с такой силой, что вода расплескивается. — Он нам не отец. Уже давно. Ему плевать и на тебя, и на меня, и на маму. Он спонсор. А спонсоры, как известно, частенько меняют невыгодные проекты.

Влад замирает. Поворачивается к Марине, и в его глазах впервые за сегодня появляется нечто живое. Только это не отцовское тепло, а холодная, безразличная злоба.

— Ты хоть раз думала, что говоришь, или университет, за который я плачу бешеные деньги, не учит уважению?

— А ты хоть раз думал, что делаешь? — парирует Марина и наконец поворачивается к нему. Её лицо бледное, губы поджаты. — Или твой статус не подразумевает ответственности?

Воздух накаляется до предела. Ирина зажимает уши, её плечи трясутся.

— Хватит! — мой голос режет кухонную напряжённость, как нож. Я смотрю на Марину, вкладывая в свой взгляд всё, что могу: “Остановись. Он не стоит твоих нервов”. — Марина, успокойся. Пожалуйста.

Она закусывает губу, отворачивается к раковине. Я вижу, как ее спина ходит ходуном от напряжения.

Влад смотрит на нас. На плачущую Иру, на взбешенную Марину, на меня, стоящую с половником, как с оружием. И на его лице не раскаяние, а брезгливое раздражение, словно он наблюдает за дурно воспитанными чужими детьми.

Он больше ничего не произносит. Ему не нужно. Он просто разворачивается и уходит. Его шаги затихают в прихожей, за ним с глухим щелчком захлопывается входная дверь.

Тишина, которую он оставляет после себя, оглушительна. Ирина срывается с места и бежит в свою комнату. Я слышу, как там захлопывается дверь и доносится приглушенное рыдание.

Марина всё ещё стоит, вцепившись пальцами в край раковины, глядя в окно на темнеющее небо.

— Ты же всегда была у меня такой рассудительной. Умеющей контролировать свои эмоции, — говорю я тихо, без упрека. — А сейчас ведешь себя, будто от твоей истерики мир перевернется, и отец внезапно скажет, что все увиденное нами было жестокой шуткой.

— Знаю, — выдыхает она, и в её голосе прорывается та боль, которую она так яростно скрывала за гневом. — Знаю. Но я… я не думала, что будет так… больно. Так по-настоящему, — она сглатывает, и я вижу как тяжело ей даются эти слова. — Когда это показывают по телевизору, это как кино. Интересная картинка. А когда все происходит в жизни… в нашей жизни и он вот так вот просто уходит к ним…

Я подхожу к ней, кладу руку на её сжатый кулак.

— А ты скажи, — шепчу я, — когда он в последний раз вообще был другим?

Она замирает, задумывается.

— Давно, — наконец выдавливает она. — Когда я была маленькая. Помню, как он катал меня на плечах.

— Правда. Я уже и забыла, — подтверждаю я. — Когда ты была малышкой. Когда у него ещё ничего не было. Ни статуса, ни денег, ни нужды постоянно доказывать свою значимость. А потом его стали показывать по телевизору. И этот образ стал для него важнее нас. И вам пора это принять.

Марина оборачивается ко мне. В её глазах нет слёз. Только та самая сталь, которая начинает прорастать и во мне.

— Принять — не значит простить, так ведь, мам?

— Принять — значит перестать обманывать себя, — отвечаю я. — Значит, понять правила игры. А правила изменились. Теперь это война. А на войне плачут только после победы. От счастья.

Я смотрю на дверь, за которой рыдает Ирина. На Марину, которая учится превращать боль в злость. И понимаю, что мой самый главный поиск — это даже не адвокат. Это способ защитить их. И ради этого я сломаю любую стену, которую он построил.