Развод. От правды не сбежать

Глава 19

Оксана

Палец зависает над кнопками набора номера. Сердце колотится где-то в горле. Это безумие. Довериться незнакомой девушке, которая вломилась в мою машину. Но что остается, когда все нормальные пути отрезаны?

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и ввожу цифры, указанные на визитке. Тягучие и безразличные гудки заполняют тишину. Марина возвращается с улицы. Она останавливается на пороге, её острый взгляд сразу же выхватывает телефон в моей руке и напряжение в моей позе. Ее брови ползут вверх. Это безмолвный, но красноречивый вопрос. Ира, сидящая рядом, лишь безнадежно пожимает плечами. Ее плечи все еще подрагивают от недавних слёз.

Гудки кажутся уже невыносимыми. Я готова бросить трубку, как вдруг в динамике раздается звук. Не привычное холодное “алло”, а сдавленный, запыхавшийся вздох, а затем молодой, немного скрипучий голос.

— Алло? Я слушаю!

Я сглатываю ком, внезапно вставший в горле.

— Лида, это Оксана Орлова, — говорю я, и собственный голос кажется мне чужим, излишне громким. — Я… я готова с вами встретиться и поговорить.

На той стороне воцаряется тишина, а затем раздаётся оглушительный грохот, словно уронили целый поднос с посудой.

— Правда?! — ее крик почти бьёт по ушам. — Ай! Чёрт! Простите! То есть… да! Да-да-да! Я могу хоть сейчас, хоть сегодня!

Ее порывистость вызывает у меня невольную улыбку. Но тут же накатывает волна сомнений. Она так не похожа на всех этих вышколенных, циничных журналистов, с которыми я имела дело. В ее голосе нет и намека на хладнокровную профпригодность. Одна лишь юношеская, почти наивная горячность. Но разве у меня есть выбор? Если она может мне помочь, то почему бы и нет?

— Подождите. Нет. Не так. Когда вы… когда вы сможете?

— Я?

— Да, вы…, — она замолкает, и я слышу, как она лихорадочно соображает. — Может завтра утром?

— Прекрасно. Где вам удобно? Назовите место, я подъеду.

— Подождите, секундочку, — останавливает меня она.

Я слышу торопливый шелест, но не цифровых страниц, а самых что ни на есть бумажных. Она листает блокнот?

— Так… завтра у нас пятница. М-м-м…, — она водит чем-то по бумаге. Вероятно, карандашом. Я почти физически ощущаю её сосредоточенность. — Да! Точно! Вот! Я сейчас скину вам адрес. Оксана Викторовна…, — её голос внезапно становится серьёзным, почти суровым. — Ваш муж… он не спустит с вас глаз, пока всё так накалено. Вы должны это понимать. Он будет следить.

Холодная волна пробегает по спине. Она не говорит ничего нового, но от осознания, что это понимает даже сторонний человек, становится не по себе.

— Я знаю, — отвечаю я, и в моем голосе слышна усталая горечь.

— Тогда…, — она немного колеблется. — Если вы не против… Может, возьмёте с собой кого-то из детей? Иру или Марину? Если не возражаете, то лучше Марину.

— Зачем? — в моем голосе искреннее недоумение.

— Мы с ними почти ровесницы, — объясняет Лида, и в её тоне сквозит странная, но железная логика. — Со стороны это будет выглядеть так, будто вы просто привезли дочь на встречу с подругой. Обычная болтовня. Ничего подозрительного.

Я замираю, обдумывая её слова. Да, это… гениально в своей простоте.

— Хорошо, — соглашаюсь я, всё ещё удивляясь ее смекалке. — До завтра.

— Только… пожалуйста, не передумайте! — ее голос звучит почти умоляюще, когда я кладу трубку.

Секунду я просто сижу, уставившись в потухший экран, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. Потом поднимаю взгляд на дочерей.

Ира смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых смесь надежды и страха. Она молча кивает, словно боясь спугнуть хрупкую возможность. А Марина…

— И кто же эта загадочная Лида? — ее голос спокоен. Она подходит ближе, опираясь о столешницу, и ее взгляд становится пристальным, сканирующим. — Девушка-журналист, которая появляется из ниоткуда, как джинн из бутылки, в самый критический момент? Очень вовремя.

— Она говорит, что верит, что я не виновата. Что хочет помочь рассказать правду.

— Помочь? — Марина фыркает, скрестив руки на груди. — Мама, это пахнет подставой за версту. Слишком уж всё гладко. Мы в отчаянном положении, и вот появляется юная спасительница, которая не боится отца. А если это его ход? Если он её подослал? Чтобы ты расслабилась, рассказала лишнего, а она всё аккуратненько записала на диктофон?

— А зачем тогда ей показывать мои фото? Она следила за нашей семьей и, судя по всему, давно, — возражаю я, хотя тот же червь сомнения точит меня изнутри. — Она принесла вырезки, Марин. Старые журналы, газеты. Там я… там видно, что я не была беременна. Зачем ему понадобилось бы предоставлять мне такие доказательства? Он так старательно все подчищал.

— Чтобы усыпить бдительность! — не сдаётся Марина, и её глаза горят. — Чтобы ты подумала: “О, какая честная девушка, она мне верит!” и раскрыла все карты. Доверилась. А потом он использует это против тебя, чтобы добить окончательно. Чтобы все сказали: “Смотрите, она не только истеричка, но ещё и наивная дура, которая повелась на удочку какой-то проходимки!”

— А если нет? — тихо вступает Ира. Она смотрит на нас обеих, и в её глазах мольба. — А если она и правда хочет помочь? Если она… последний шанс?

— У нас нет другого выбора, Марин, — говорю я, и в моем голосе слышна вся моя усталость, всё моё отчаяние. — Все адвокаты, к которым я обращалась, отворачиваются. Подруги… те, кого я считала подругами, разбежались, как тараканы при свете дня. Она… она единственная, кто протянул руку. Пусть эта рука дрожит и пахнет типографской краской. Но она единственная.

Марина тяжело вздыхает. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах не только скепсис, но и боль. Боль за меня. Она видит, как я измотана, видит эту пропасть, на краю которой я стою.

— Ладно, — наконец капитулирует она, разжимая скрещенные руки. — Я поеду с тобой.

Кто ты, Лида? Просто юная идеалистка с горящими глазами и верой в справедливость, для которой журналистика — это не ремесло, а миссия? Или ты лишь пешка на шахматной доске моего мужа?